Про Симу. Часть 9

В вагоне, куда на двухэтажные нары набилось человек пятьдесят, было нестерпимо жарко: воздуха из маленьких окошек под самым потолком не хватало, чтобы проветрить весь вагон, его большие двери весь день оставались открытыми. Симха с Мартой и ее сыном Феликсом заняли верхние нары, а Манечка со свекровью, племянницей и Люда Трофимова с малышами устроились внизу.

Люда особенно страдала из-за духоты, жажды и страха, что малыши могут выпасть из открытых дверей. А ещё все боялись бомбежек, при первых звуках приближающихся самолетов паровоз резко тормозил и останавливался, люди прыгали на насыпь и пытались спрятаться в густой траве, стараясь убегать не очень далеко от поезда, чтобы не остаться в чистом поле, если паровоз вдруг снова начнет движение. После трех таких остановок с прыжками и бегом по канавам и горкам Люда категорически отказалась скакать, как мартышка с ветки на ветку, и лишь передавала детей Симхе, которая, прижимая к себе двух доверчиво сопящих малышей, старалась понадежнее укрыться в траве, по-июньски свежей и пахучей.

К счастью, их не бомбили, у летящих черной густой тучей немецких самолетов в первые дни войны были дела поважнее, чем одинокий поезд, уныло плетущийся на восток. Лишь однажды стальная птица пролетела над поездом так низко, что был виден прозрачный купол над немецким пилотом и черные кресты на крыльях. Женщины и дети с криками бросились врассыпную, но вместо пуль с неба, словно стая белых птиц, полетели листовки.

— Что это? —испуганно спросила Симха, протянув Марте одну из таких листовок.

— Выбрось эту дрянь, — Марта вырвала у Симхи листовку, на которой было крупными буквами написано «Берите хворостину и гоните жидов в Палестину», и, скомкав ее, бросила на землю. — И вы бросьте, — прикрикнула Марта на Костика и Танечку, которые собирали разбросанные листочки.

— Тетя Мальта, — захныкал Костя, — на них можно лисовать.

— На них уже злые дяди нарисовали, — одернула его Марта.

Через два дня пути Симха поняла, что они едут совсем не в Ленинград, поезд шел на юго-восток и воздух становился всё суше и жарче. На полустанках Феликс бегал к начальнику поезда, стараясь разузнать, куда их везут, но замученный бессонницей и заботами о сотнях людей пожилой интендант второго ранга в сотый раз повторял: «Куда стрелку переведут, туда и поедем». Дети капризничали, им все время хотелось есть: захваченные из дома впопыхах продукты быстро кончились, каши, которую на станциях давали эвакуированным, не хватало, и люди жили постоянной заботой, где бы раздобыть еды.

На станциях женщины меняли вещи, украшения, часы, ценность которых измерялась теперь буханкой хлеба, вареной картошкой с луковицей или банкой консервов. У кого-то обнаружились прихваченные с собой серебряные ложки, вилки и портсигары. Симха быстро поняла, что на её сокровища вряд ли много выменяешь, ну кому сейчас нужен томик рассказов Куприна, крепдешиновое платье и фигурка боксера, которую Сергей принес, когда пришел последний раз с корабля. Впрочем, с ней Симха бы не рассталась ни за что на свете. Единственные стоящие вещи — вязаные носки из грубой цветной шерсти, купленные в Либаве на рынке, серебряная рамочка, в которой стояла фотография Симхи и Сергея, сделанная в день свадьбы в фотоателье на восьмой линии, а теперь бережно заложенная между страниц в том же томике Куприна, и кружевной воротничок, отпоротый от блузки в горошек, еще не доезжая до Смоленска, превратились в три сваренных вкрутую яйца со щепоткой соли, полбуханки хлеба и кусочек мыла.

Навстречу всё чаще попадались эшелоны с красноармейцами и платформами, на которых стояли пушки, укутанные брезентом. Поезд с эвакуированными подолгу стоял, пропуская военных: дети толпились у открытых дверей вагона и махали ехавшим в сторону войны молодым ребятам, ненамного старше их самих. Глядя на них, Симха думала про Сергея, не представляя, где он сейчас и жив ли он. Иногда по радио на станциях удавалось поймать обрывки новостей, которые становились все безнадежней: сегодня, после ожесточенных боев, наши войска оставили Белосток, Барановичи, Ригу, Минск...

Однажды ночью, в тревожно спящем вагоне, Симха услышала, как Люда Трофимова тихо и монотонно бормочет, быстро и мелко крестясь:

" Пресвятая Богородице, спаси нас! Спаси от бед рабов Твоих, мужа моего, деточек моих рожденных и нерожденных, меня, рабы твоей, вечной Богородице, яко вси по Бозе к Тебе прибегаем, яко нерушимей стене и предстательству. Пресвятая Богородице, спаси нас! "

— Людочка, — изумленно зашептала Симха, стараясь никого не разбудить. — Вы молитесь? Вы же комсомолка!

— И что с того, что комсомолка? — ничуть не смутившись, огрызнулась Трофимова. — Тебе твой комсомол мужа спасет? А Бог, он может спасти и сохранить.

— Вы верите в Бога? — не могла прийти в себя Симха.

— А вот верю, — твердо сказала Люда. — Верю и тебе советую, вот повторяй за мной: «Господи милостивый, именем Иисуса Христа и Силою Духа Святого спаси, сохрани и помилуй мужа моего, раба Божьего Сергея. Отведи от него порчу, сглаз и боль телесную навсегда, убереги от ран и болезней, сохрани жизнь его драгоценную. Господи милостивый, не оставь его милостью своей. Аминь». Или как там у вас, у евреев? Хотя какая разница, говорят, Бог у всех один.

Как там у евреев Симха не знала и молиться не стала. Последний раз в синагоге на Разумовского Симха была еще совсем маленькой, там она сладко заснула, прижавшись к теплой груди Хавы, при первых же звуках молитвы, доносившейся на балкон, куда допускали женщин и детей. Сквозь сон она слышала слова, которые скорее пел, чем произносил раввин:

«Барух ата адонай элохейну мелех хаолам борэ при хагафэн», которые и сегодня были понятны Симхе не больше, чем китайская грамота.

Подложив под голову сложенную кофту, она начала мысленно сочинять письмо мужу, глядя в открытые двери на плывущую мимо теплую летнюю ночь. Если бы еще знать, куда это письмо можно было отправить и как ей теперь искать Сергея в этой разорванной войной и неразберихой стране.

«Здравствуй, мой любимый Сереженька!

Вот уже третью неделю я еду все дальше и дальше от тебя. Я не знаю, куда завезет меня этот медленный поезд, но я твердо знаю, где бы я ни оказалась, куда бы ни бросила меня судьба в это трудное военное время, я всегда буду думать о тебе, мой родной, вспоминать то счастливое время, когда мы были вместе. Как жаль, что это было так недолго, так преступно мало! Я верю, что с тобой ничего-ничего не случится, и мы обязательно встретимся и снова будем счастливы. Пусть хранит тебя моя любовь. За меня не волнуйся, я сильная, я со всем справлюсь, лишь бы знать, что ты жив, что с тобой ничего не случилось. Как только мы доедем до места назначения, я напишу тебе свой адрес и буду ждать от тебя весточки, каждый день, каждый час, каждую минуту...

Я нашла тебя навсегда

И сама в свое счастье поверила,

Только ведьмою злою судьба

Нам почти ничего не отмерила.

Ты в мои превращаешься сны,

В воздух, в слезы, в надежды и чаянья,

Где все наши долги прощены,

Где нет боли, разлуки, отчаянья.

Я живу и ты, милый, живи,

Сквозь беду и войны расстояние

Слышу голос я нашей любви,

Слышу сердце твое и дыхание.

Твоя Симха. 10 июля 1941 г.»

А еще нестерпимо хотелось помыться и напиться от души, напиться просто воды, чистой, прозрачной, холодной, чтобы свело зубы, а ледяная её прохлада проникла в каждую клеточку измученного долгой дорогой тела. Симха закрывала глаза, и в стуке вагонных колес ей чудился шепот набегающих волн, шуршание прибрежной гальки и крик чаек. На станциях все устремлялись к одиноким колонкам, стараясь наполнить доверху чайники, кастрюли, бидоны и пустые бутылки, ежеминутно поглядывая на свой вагон, боясь пропустить то мгновение, когда поезд вновь двинется в путь без всякого сигнала или предупреждения. Вода в душном вагоне быстро становилось противно теплой, от которой еще больше хотелось пить. Больше всего от жажды страдали малыши: Танечка и Костя лежали рядом с Людой, обняв ее за ее толстый беременный живот, и просили пить. В надежде на дождь, Симха безнадежно вглядывалась в издевательски голубое небо без единого облачка.

Не доезжая Брянска, поезд в очередной раз остановился, пропуская воинский эшелон, и с высокой насыпи Симха увидела, как совсем близко, в неглубокой речке, по-мирному, беззаботно-радостно, плескались деревенские мальчишки.

— Всё, — отчаянно сказала стоявшая рядом у открытой двери Марта, — больше не могу.

Оттолкнув пытавшуюся удержать ее Симху, Марта спрыгнула на насыпь и, расстегивая на ходу пуговицы на блузке, побежала к реке. Не обращая ни на кого внимания, бросив вещи на берегу, полураздетая Марта растянулась в воде у самого берега и блаженно закрыла глаза. И в эту минуту их поезд тронулся.

— Мамааа! Мамочкаааа! — испуганно закричал Феликс, глядя, как пытающаяся безуспешно догнать их последний вагон Марта бежит за поездом, неуклюже прикрыв грудь мокрыми руками. Схватив свою курточку, Феликс неловко выпрыгнул из набирающего скорость поезда, подвернув правую ногу, и покатился с насыпи вниз. А еще через несколько минут Марта с сыном превратились в бесконечно маленькие точки, исчезающие в пыльной летней дымке.

В Брянске их держали почти сутки, Симха выстаивала длиннющие очереди за водой, заполняя все имеющиеся емкости, не веря своему нечаянному счастью. Они с Людой даже умудрились намыть малышей, искупаться сами и перестирать свои нехитрые пожитки, развесив их на нарах сушиться. Манечка все время бегала куда-то, доставая из своих узлов какие-то коробочки, сверточки, пакетики, и, вернувшись в очередной раз в вагон, радостно сообщила, что их семью, как семью старшего офицера, переселяют в купейный вагон. Там освободилось целых три места, потому что кто-то решил остаться в Брянске. Суетливо собрав свои узлы, гордые своим привилегированным положением, Пилипенки отбыли в голову состава.

Ночью что-то громко лязгало, состав дергался, противно скрипели колеса, под вагоном что-то шипело и ухало. Утром Симха обнаружила, что их отцепленный вагон, один-одинешенек стоит в заброшенном депо среди разбитых дрезин и мусора.

— Люда, Людочка, просыпайтесь, — Симха спустилась вниз и потрясла Тимофееву за плечо. — Нас отцепили.

— Как отцепили, — села на нарах вмиг проснувшаяся Люда, — а что же теперь делать?

— Вы будите всех, а я пойду разбираться к начальнику вокзала, — предложила Симха. — У меня документы в порядке, вдруг проверять будут.

До вокзала было идти километра три: Симха шла по рельсам медленно, осторожно ступая, чтобы не упасть и не сломать каблук. Железо под ногами постанывало, отзываясь гулким эхом стоящих где-то далеко переполненных составов: одни торопились на запад, пряча в глубине душных вагонов все новых и новых ребят, едущих навстречу своей военной судьбе, а другие, напротив, медленно ползли на восток, увозя подальше, как им казалось, от смерти перепуганных женщин, детей, стариков. Но судьба, как известно, не выбирает. Когда перрон был уже совсем близко, небо внезапно потемнело, как перед грозой, от десятков немецких самолетов, и на землю обрушился конец света из несущихся вниз с жутким воем бомб. Все горело, взрывалось, рушилось — впереди, где уже видневшееся здание железнодорожного вокзала вдруг приподнялось, словно подброшенное вверх чудовищной силой, и осело, превратившись на глазах в огромное облако черного дыма, позади, где в старом депо остался отцепленный вагон.

Симха бросилась на землю, свернувшись калачиком, пытаясь превратиться в невидимку, спрятаться от этого дикого воя, грохота, ревущего со всех сторон пламени, летящего железа и камней. И это длилось целую вечность. Целую вечность, дрожа от ужаса, захлебываясь от рыданий, Симха прощалась с Сергеем, с Хавой и Фроимом, с Гришкой и Борькой, прощалась с жизнью и молилась. «Барух ата адонай элохейну мелех хаолам борэ при хагафэн».

Скинув последние бомбы, самолеты исчезли, и наступила оглушительная тишина. С трудом поднявшись, не веря, что она выбралась живой из этого ада, Симха побрела назад к развалинам депо, где среди дыма и горящих кирпичей стоял её вагон, целый и невредимый.

— Вот, — сказала Тимофеева, когда Симха заглянула в открытую дверь вагона и увидела в руках у Люды маленький пищащий сверток. — У меня девочка родилась, я её в твое платье завернула, ты же не сердишься?

* * ** * ** * ** * ** * *

Через два дня путь на восток восстановят, и их вагон подцепят к поезду, плетущемуся в Ташкент. У Люды Тимофеевой откроется сильное кровотечение, её с детьми заберет военно-санитарный поезд, идущий с ранеными в тыл, в Сталинград. Через год они переживут вторую эвакуацию из Сталинграда в Алма-Ату, где Люда пойдет работать на кондитерскую фабрику и где её тяжело ранит охранник, когда она будет убегать от него, пряча в лифчике три кусочка сахара для малышей. Она выживет и на этот раз, и дождется мужа с войны.

Поезд, от которого отцепили вагон Симхи, уцелеет в первой страшной бомбежке. Его разбомбят под Воронежем, и болтливую Манечку, и её свекровь, и племянницу мужа, имя которой Симха так и не вспомнит, похоронят в общей могиле вместе со остальными погибшими пассажирами.

Марту с сыном приютит в своем домике путевой обходчик. Они останутся у него до конца лета: без денег, без вещей, со сломанной ногой Феликса, со случайно затерявшимся в нагрудном кармане куртки читательским билетом центральной библиотеки Либавы на имя Марты Геккер в качестве единственного документа, удостоверяющего личность, у них не будет никаких шансов на эвакуацию. В сентябре им удастся добраться до Льгова, где они поселятся в квартире сына их спасителя. А еще через месяц в город войдут немцы.

Благодаря знанию немецкого языка, скрыв, что является женой красного командира, Марта устроится на работу в комендатуру и до осени сорок второго будет снабжать важными сведениями подпольную группу, созданную в городе сыном путевого обходчика вместе с друзьями-железнодорожниками и учителями железнодорожной школы. Их выдаст предатель, и после нечеловеческих пыток Марту с другими подпольщиками расстреляют во дворе тюрьмы города Рыльска. Феликсу удастся добраться до партизан, где он будет воевать до весны сорок третьего года, когда Льгов освободит Красная армия. Через две недели после освобождения города он умрет от сыпного тифа.

****************

До Ташкента поезд дополз в последних числах августа: паровоз устало вздохнул, дав из последних сил короткий гудок, и замер у перрона, пустого в сонный предрассветный час. Утреннее солнце нехотя выкатывалось из-за горизонта, обещая уже своими первыми лучами душную жару среднеазиатского лета. У деревянного здания вокзала, тяжело привалившись к стене, дремал грязно-бурый верблюд. Его единственный горб, сморщенный как пустой мешок, уныло свисал на тощий бок этого корабля пустыни. Разбуженный непонятным шумом, он лениво приоткрыл один глаз, потом второй, посмотрел на высыпавших из вагона людей, вытянул худую шею и смачно плюнул в сторону пришельцев. Сгусток зловонной жижи из непереваренной пищи, желудочного сока и слюны плюхнулся прямо у ног Симхи. На него тут же налетел целый рой мух и, противно жужжа, они закружились над мерзкой лужей. С трудом подавив приступ подбирающейся тошноты, Симха подхватила чемодан и отодвинулась как можно дальше от вонючего плевка.

Из открытых дверей здания вокзала на перрон выбежала девушка в ярком национальном платье с комсомольским значком, потерявшемся в буйстве красок, зеленых шароварах и парусиновых тапочках. Из-под маленькой тюбетейки в разные стороны разлетались туго заплетенные косички. Сверяясь с чем-то в листке бумаги, она побежала вдоль вагонов, крича:

— Педагогический институт из Воронежа, все туда, пажаласта, — махала она рукой в сторону первого вагона, у которого, словно по мановению волшебной палочки, из клубов желтой пыли стали появляться повозки, запряженные лошадьми, осликами и даже ишаками. — Педагогический институт из Воронежа, все едут совхоз «20 лет Октября».

Толпа на перроне зашевелилась, превратившись в наглядное пособие по броуновскому движению из учебника по физике за седьмой класс.

— Как в совхоз? — волновалась рядом с Симхой полная девушка в очках с толстыми стеклами. — Я всю жизнь жила только в городе.

— Мы будем работать? Собирать хлопок? Или фрукты? А их можно будет есть? Здесь растут бананы? Я никогда не ела бананов! — сыпала вопросами другая студентка с большим рюкзаком за плечами.

— Все вопросы на месте, — командным отдавал распоряжения мужчина в сильно мятом льняном пиджаке и со связкой книг в руках. — Все организованно рассаживаемся по повозкам.

— Медицинское училище из Брянска, — продолжала командовать девушка с косичками. — Всем туда, — показывала она в сторону последнего вагона, где стояли грузовики с крытым верхом.

— А где здесь можно послать телеграмму? — теребил её худенький юноша в пилотке из старой газеты. — Я обещал маме послать телеграмму, когда мы доедем до места.

— Детский дом из Орла, — распорядительница подбежала к вагону с детьми. — На площади вас ждут автобусы, вы едете в Самарканд.

— Дети, всем надеть панамки, — велела воспитательница. — Строимся по парам и идем к автобусам. Мария Сергеевна, Вы — замыкающая. Петр Степанович, проследите, чтобы погрузили багаж.

— Я хочу писять, — капризничала девочка лет пяти с куклой в руках.

— И я, и я, и я, — загалдели малыши.

— Так, — решительно сказала воспитательница. — Сначала все идем писять. Около вокзала должен быть туалет.

— Барышня, позвольте, — придержал за локоть запыхавшуюся комсомолку солидный мужчина в пиджаке, застегнутом, несмотря на жару, на все пуговицы. — Как Вас зовут?

— Сайера, — залилась краской барышня.

— Очень приятно, — степенно ответил мужчина. — Я — Колобов, Вениамин Николаевич. За мной и моей семьей, — он показал на женщину с остатками перманента на голове и девочку лет пятнадцати рядом с грудой разнокалиберных чемоданов. — За мной должны были прислать машину. Мы телеграфировали с дороги.

— На площади там, — показала в сторону города Сайра, — стоит «эмка». Наверное, за Вами.

Через час на перроне остались только пассажиры из вагона, в котором ехала Симха.

— А нам куда? — спросила она Сайеру. — Мы — из Либавы.

— Из чего? — удивленно переспросила Сайера и посмотрела в свой список. — У меня такой учереждения нету, апа.

— Это не учреждение, — поправила ее Симха. — Это город в Латвии, на самой границе. Мы жены командиров Красной армии, третий месяц в пути.

— Командиров, от самой границы...  — уважительно протянула Сайера, — это вам в военкомат нада. У меня про командиров ничего нету. В город идите, здесь близко, на Мирабад.