Про Симу. Часть 8

Наскоро собрав вещи, Симха спустилась во двор: на ящиках в кузове грузовика сидела Манечка с племянницей мужа и крепко держала в руках большой узел из синего одеяла, в котором предательски звякали плохо уложенные тарелки и чашки. В кабине устроилась с патефоном на коленях мама Пилипенко, плотно оккупировав вс пространство и всем своим видом давая понять, что с места её может сдвинуть только подъёмный кран.

— А я сказал, что посадишь всех, — кивая на стоящих рядом с машиной Люду Тимофееву с годовалой Танечкой на руках, трехлетнего Костика и Марту Геккер с сыном-подростком, размахивал пистолетом Дронов перед лицом потного и злого Пилипенко.

— У меня секретная документация, — вытирая лоб платком серого цвета, шипел Пилпенко.

— Вижу я твою секретную документацию, — махнул пистолетом в сторону кабины Дронов. — Выгружай ящики.

— Что ты себе позволяешь, Дронов? Не смейте ничего трогать! — заорал Пилипенко на двух краснофлотцев, начавших сгружать ящики с грузовика, и тоже схватился за пистолет. Матросы остановились.

— Я кому сказал, выгружай, — вновь приказал Дронов и толкнул стоявший у самого борта плохо сколоченный ящик. Тот упал, и из него покатились консервные банки. — Секретная документация, говоришь, — на лице Дронова заходили желваки, — и в этом тоже? — Оттолкнув бросившегося на защиту своего имущества Пилипенко, Дронов скинул на землю еще один ящик. Тот тоже развалился, и из него на землю вывалилась аккуратная стопка льняных салфеток.

— Чего стараешься, Дронов? — неожиданно спокойно спросил Пилипенко. — Для себя местечко готовишь? Драпать собрался?

— Я вот тебя сейчас пристрелю, гнида, — так же спокойно ответил Дронов, — и ничего мне за это не будет, потому как отсюда пойду я на бастион портовый, где наши с немцами бьются. И погибну смертью храбрых, лишь бы девчонки наши отсюда выбраться смогли. — Освободите место, мадам, обратился он к матери Пилипенко, — в кабине у нас женщина в положении поедет. Садитесь, девочки, и не поминайте лихом.

Краснофлотцы быстро скинули еще несколько ящиков, освобождая место в кузове, куда забрались женщины и дети. Пилипенко поднялся последним и тяжело плюхнулся на деревянную скамейку рядом с женой, продолжая шипеть сквозь зубы угрозы и проклятья. Машина медленно покатила по дороге, стараясь не попасть в воронки, оставляя позади в клубах пыли стоящих посреди улицы в тени высоких лип Дронова и матросов.

— Ой, ключ, — вспомнила Симха. — Я забыла сдать коменданту ключ от нашей комнаты.

— Дура ты, малахольная, — рассмеялась ей в лицо Манечка и, выхватив ключ из рук растерявшейся Симхи, выбросила его в придорожную канаву.

Площадь перед зданием вокзала была похожа на цыганский табор, который Симха видела однажды, когда Фроим возил их на одолженной телеге купаться в Каролино-Бугаз, подальше от суеты одесских пляжей. Прямо на берегу моря поселились десятки людей, которые жили своей повседневной жизнью: не обращая ни на кого внимания, они ели, пили, что-то варили и жарили на открытом огне, стирали бельё, которое тут же сушили на веревках, натянутых между телегами и фургонами, плакали и смеялись чумазые дети, звонкими голосами переговаривались женщины, басили мужчины, ржали кони и лаяли собаки. Вся эта живая цветная масса шевелилась, двигалась, дышала и пахла, готовая в любой момент сняться с места и раствориться за горизонтом.

Переполненная такой же суетой привокзальная площадь совсем не была похожа на себя же, годичной давности — чистую, ухоженную, с редкими машинами, клумбами с цветами и ровными тротуарами, на которых степенный дворник в белоснежном фартуке без устали выслеживал заблудившийся листочек или окурок и немедленно отправлял нарушителя в каменную урну. На входе в сам вокзал стоял важный человек в черной форме и фуражке с золотым шитьем и внимательно, не торопясь, проверял билеты у отъезжающих и встречающих.

Сейчас у входа в старинное здание с высокими окнами и полукруглыми арками, напомнившими Симхе Варшавский вокзал в Ленинграде, откуда они с мужем уезжали в Латвию, сдерживая наседавшую толпу, стоял военный патруль: два красноармейца, загородив своего командира, пытались не допустить, чтобы эти обезумевшие от страха и неизвестности люди, прорвались внутрь в зал ожидания и взяли штурмом единственный состав, состоящий из плацкартных и товарных вагонов, теплушек и открытых платформ. Срывая голос до хрипа, командир в тысячный раз объяснял, что право на эвакуацию имеют лишь те, у кого есть на руках соответствующие бумаги, а именно проездные документы по форме один.

Люди все прибывали и прибывали, их привозили подъезжающие грузовики и легковые машины, телеги и велосипеды, они стекались бесконечной рекой со всех сторон, неся на руках детей, волоча узлы, чемоданы и сундуки. И все они громко переговаривались, спрашивали что-то друг у друга и отвечали сами, звали родных и близких, боясь потерять их в этом людском море, вздрагивая от доносящихся с окраины города разрывов и с опаской поглядывая на небо, покрытое прозрачной летней дымкой. А важный человек из мирной жизни, в черной форме железнодорожника все-таки был тоже: он стоял на самой кромке тротуара и, опершись на круглую тумбу с афишей концерта оперного певца Александра Вилюманиса на открытой эстраде Die Muschel, смотрел на эту картину конца света с нескрываемым удовлетворением.

«Странно», — подумала Симха, глядя на этого, почти счастливого, человека. — «Ведь бомбы не выбирают».

— Все за мной, — скомандовал Пилипенко спрыгнувшим из кузова с узелками и чемоданами в руках женщинам и детям. — Здесь не пройдем. Бери ящик побольше, — велел он шоферу.

И Пилипенко поспешил в сторону от главного входа к стоящим вдалеке ангарам, где хранились прибывающие по железной дороге грузы.

— Товарищ майор, — преградил ему вход в ангар красноармеец с винтовкой.

— Немедленно пропустите, — потребовал Пилипенко, тыча в лицо солдату бумажки с печатями. — У меня приказ к срочной эвакуации секретных документов.

— Не могу товарищ майор, у меня приказ никого не пускать, — не отступал красноармеец.

— Саботируете, товарищ красноармеец, — потянулся рукой к кобуре Пилипенко. — Хотите, чтобы секретные бумаги попали в руки врага?

В этот момент ухнуло совсем близко, часовой на мгновение отступил в сторону, и Пилипенко, загородив его от своего маленького отряда, крикнул:

— Быстро проходим!

На перроне тоже было много людей, но суеты и паники не было, у вагонов стояли патрули, проверяли документы и указывали, кому в какой вагон садиться. Где-то в голове состава шумел паровоз, и от клубов серого дыма у Симхи потекли слезы и запершило в горле.

— Ваши документы? — остановил их патруль у первого же вагона.

— Вот, мне надо в Ленинград, — Симха протянула свой паспорт и бумажку с печатью, которую прислал Сергей, старшему патруля в гимнастерке с красными петлицами: Симха узнала капитана, который приходил арестовывать Циглеров, и внутренне сжалась.

— Все порядке, — кивнул ей капитан и вернул Симхе паспорт, вложив в него справку на эвакуацию.

— И вот наши, — Пилипенко услужливо протянул ему документы на свою семью.

— А у вас где? — капитан вопросительно повернулся к Люде Трофимовой и Марте Геккер.

— У нас только паспорта, — обреченно сказала Марта.

Капитан покачал головой:

— Посадка только с проездными документами. Покиньте территорию вокзала.

— Покинуть? — голос Марты задрожал, и она прижала к себе сына. — А что же с нами будет?

— А что с вами будет? — зло встряла в разговор мать Пилипенко. — Вы же немцы, поладите как-нибудь.

— Мы — немцы?! Мы — немцы??! — внезапно окрепшим голосом закричала Марта. — Как вам не стыдно, гадкая вы женщина! Его отец, — она толкнула вперед сына, — его отец сейчас в море, с фашистами воюют, а ваш сын барахло спасает.

— Успокойтесь, гражданочки, — устало сказал капитан. — Вы здесь все советские люди, но без документов не положено.

— Ах, не положено! — взвилась Люда Трофимова и плюхнулась, схватившись обеими руками за живот, на колени на грязный перрон прямо перед капитаном. — Танечка, Костик, падайте на колени перед дядей! Просите его, а если не поможет, то пусть он лучше нас сам застрелит, чем здесь оставаться. Нас все равно первый же фашист убьет!

— Людочка, что вы, не надо, — Симха бросилась поднимать рыдающую женщину. — Товарищ капитан, пусть они по моим документам едут.

— Ну точно, малахольная, — прошипела Манечка, — а то ты, Симха, не знаешь, что немцы с евреями делают.

— Всё, гражданочки, — рявкнул капитан. — Заканчивайте базар. Быстро все в вагон, чтобы я вас больше не видел. А вы, товарищ майор и товарищ краснофлотец, возвращайтесь в расположение своей части, или у вас тоже есть проездные документы?!

Но ответа Пилипенко Симха не услышала: неожиданно ожил громкоговоритель, висящий на столбе прямо над головой. Металлическая труба, похожая на гигантский колокольчик, захрипела, засвистела дуэтом с громкоговорителем на привокзальной площади и ожила.

«Граждане и грАжданки Советского Союза» — прозвучал взволнованный голос Молотова. — «Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий».

Движение по перрону прекратилась, и все разом, как по команде «смирно», замерли, подняв головы к громкоговорителю. В наступившей неожиданно тишине еще громче стали слышны взрывы с окраины города и натужное посвистывание паровоза в голове состава.

«Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 час. 30 мин. утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы, и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины».

Где-то далеко, за тысячи километров от Либавы, жители огромной страны только сейчас узнали то, что для скопившихся на перроне и на привокзальной площади людей, многие из которых уже потеряли дом, родных и близких, было страшной реальностью вот уже почти восемь часов.

«Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

* * ** * ** * ** * ** * *

После недели тяжелейших боев за город корабли Балтийского флота уйдут в Таллин, а потом в Кронштадт. Раненого капитана третьего ранга Попелюшко, который с остальным экипажем эсминца «Ленин», взорванного в ремонтных доках Тосмаре, в составе отряда морской пехоты будет сражаться на восточном рубеже обороны города, спрячет у себя Инте. Их выдаст соседка-молочница, и девушку с её любимым немцы расстреляют прямо у Инте в её чистеньком дворике, бросив убитых лежать среди первых распустившихся в этом году роз.

Военврач второго ранга Бахман с молодой женой будут помогать раненым в военно-морском госпитале Либавы и вместе с почти двумя тысячами раненых, медицинских работников и членов семей военнослужащих сядут на санитарное судно «Виениба», на котором поднимут флаг с Красным Крестом. Утром двадцать седьмого июня в сопровождении трех торпедных катеров корабль выйдет из порта Либавы. В десяти милях от берега его атакуют немецкие самолеты, корабль будет поврежден и затонет. Бросившихся в воду людей — раненых, женщин, детей — пилоты хладнокровно расстреляют из пулеметов. В живых останутся всего двадцать пять человек. Ни Бахмана, ни его жены среди них не будет.

Мичман Дронов будет воевать, обороняя Либаву, вместе с пограничниками, бойцами рабочих отрядов и расчетами береговых батарей. Взрывая за собой мосты, им удастся вырваться из окруженного немцами города и соединиться с регулярными частями Красной Армии. Погибнет Дронов при обороне Риги.

После обороны Либавы и Таллина капитан-лейтенант Геккер и капитан-лейтенант Головин со своими минными тральщиками будут базироваться в Кронштадте, защищая Ленинград. В сентябре сорок первого года в войска поступит директива 35105 наркома обороны И. В. Сталина отозвать всех военнослужащих немецкой национальности с фронта и отправить их в тыловые части. Уходя с катера, Геккер в сердцах бросит своему помполиту, что это решение ранит его посильнее фашистской мины, за что будет отправлен под трибунал. Его разжалуют, и до лета сорок третьего года он вместе с другими заключенными- советскими немцами Богословлага — будет строить алюминиевый завод в Краснотурьинске. В августе сорок третьего благодаря личному ходатайству командующего Балтийским флотом адмирала Трибуца, к которому обратятся оставшиеся в живых морские офицеры, участники обороны Либавы, Геккер будет освобожден из лагеря, судимость снята и его назначат гражданским преподавателем в эвакуированное в Баку Высшее военно-морское инженерное училище имени Дзержинского, с которым он и вернется в Ленинград после снятия блокады. В пятьдесят четвертом году Геккер будет восстановлен в воинском звании капитан-лейтенанта. Война, на которой он мог столько сделать для Победы, пройдет мимо него.

Интендант третьего ранга Пилипенко до своей части не доедет: прорвавшиеся в город на мотоциклах немецкие автоматчики расстреляют водителя-краснофлотца, а Пилипенко возьмут в плен. Всех пленных, многие из которых были ранены, немцы загонят на городской стадион, где будут держать под открытым небом, выдавая раз в день тарелку жидкого супа из свеклы. Измученные голодом люди, будут есть траву, и в лагере начнется дизентерия. Каждый день телеги местных жителей будут вывозить десятки умерших от ран и болезней, а немцы пригонять все новых и новых пленных. В конце августа оставшихся в живых погрузят в товарные вагоны по восемьдесят человек в каждый и отправят в Германию. И вновь на каждой станции из вагонов будут доставать умерших и грузить в тележки. Пилипенко попадет в Шталаг VIIA в Мосбурге, самый большой концлагерь в Германии. Там, при заполнении лагерной карточки, Пилипенко вспомнит о своих дальних родственниках, раскулаченных в тридцатом году в его родной деревне и высланных в Сибирь, и назовётся их сыном. Из рядовых узников он быстро станет «капо» — старостой барака, который должен будет следить за дисциплиной, выполнением рабочих норм и доносить на всех, кто будет саботировать или пытаться организовать сопротивление. Жизнь и смерть заключенных будут в его полной власти. За это Пилипенко получит дополнительный паек, благодаря возможности распределять в свою пользу выделяемые узникам продукты, нары в отапливаемой части барака и прэмиеншайне — талоны в лагерный бордель. Еще, вместо гольцшуе, деревянных колодок в качестве обуви, он сможет носить ботинки. Пилипенко войдет во вкус и станет одним из самых жестоких лагерных надзирателей, будет принимать участие в пытках и казнях, особенно ему понравится сталкивать провинившихся в сортир и смотреть, как несчастные люди захлебываются в зловонной жиже. Он даже спать будет, не выпуская из рук гуми, резиновой палки, дрожа во сне всем телом то ли от страха, то ли от ненависти. В ревире, лагерном лазарете, он выследит группу врачей из военнопленных, выдававших освобождение от работы обессилевшим узниками. Врачей, прямо в белых халатах, повесят посреди лагеря на аппельплатц, и Пилипенко самолично выбьет у них из-под ног скамейку. В апреле сорок пятого, когда пушки союзников будут слышны и днем, и ночью, заключенные поднимут восстание, охрана разбежится, а Пилипенко поймают и утопят в дерьме.

Старший лейтенант Тимофеев, командир торпедного катера «Г-5», будет воевать в Финском и Нарвском заливах, участвовать в снятии блокады Ленинграда, обеспечивать высадку десантов на острова Моонзундского архипелага. Во время высадки десанта на косу Фриш-Нерунг катер сядет на мель, и моряки, разоружив катер и сойдя на берег, будут сражаться вместе с десантниками.

Девятого мая сорок пятого катера первого гвардейского дивизиона под командованием Героя Советского Союза капитана второго ранга Тимофеева первыми войдут в Либаву, поднимут Военно-морской флаг на здании порта и возьмут под охрану основные объекты города.