Про Симу. Часть 7

Дожидаясь Сергея, которому удавалось теперь вырываться домой и на обед, Симха слушала радио — полированная тумба с приёмником остались в опечатанном доме Циглеров и окном в мир была черная тарелка над дверью. В основном по радио звучали бодрые марши, сменяясь не менее оптимистичными новостями:

От края до края по горным вершинам,

Где горный орел совершает полет,

О Сталине мудром, родном и любимом

Прекрасную песню слагает народ.

«Столичный кожнообувной комбинат выпустил первые партии белой мужской парусиновой обуви к лету. Также скоро в продажу поступят женские босоножки с ажурным каблуком из цветной кожи».

Симха церемонно прохаживалась по комнате, приподнявшись на цыпочки, представляя себя в этих невероятных туфлях с ажурными каблуками.

Разносятся песни все шире,

И снова повсюду везде

О нашей единственной в мире

Великой Советской стране.

" На заводах Главмаслопрома в Вологодской области приступили к производству новых сортов масла. В магазинах уже появилось клубничное, малиновое и вишневое масло«.

Симха глотала набежавшую слюну и щедро намазывала на кусок хлеба сливовый мармелад, купленный на развес в магазине на базе.

Идем, идем, веселые подруги,

Страна, как мать, зовёт и любит нас!

Везде нужны заботливые руки

И наш хозяйский, теплый женский взгляд.

«Военлёт Зиновьев установил новый рекорд, совершив четырехчасовой полет над Ладогой в аэростате ВР 80».

Симха смотрела на высокий, давно забывший о побелке потолок, с которого свисал шнур с одинокой лампочкой и абажуром из цветной бумаги, и приветственно махала товарищу Зиновьеву.

А еще по радио пели «Если завтра война» и сообщали:

«Южнее острова Крит германские бомбардировщики атаковали соединение английского военно-морского флота, на котором остатки английских войск пытаются спастись морским путем. Бомбардировке также подверглись порты на западном побережье Англии. В то же время самолеты противника ни ночью, ни днем не появлялись — ни над германской, ни над оккупированной территорией...» И Симха терялась в догадках — противник это англичане?

Симха слушала все подряд, терпеливо дожидаясь радиоспектакля или любимой передачи «Театр у микрофона». Радиоспектакли были также невероятно жизнеутверждающими, их герои все время что-то возводили, покоряли, умножали, прославляли: в пьесе Арсения Тарковского героически добывали торф, ценное топливо, позволяющее сберечь леса.

Симха слушала и удивлялась, неужели это тот же автор, что написал подсмотренные в тонкой книжечке в библиотеке Циглеров стихи:

Хорош ли праздник мой, малиновый иль серый,

Но все мне кажется, что розы на окне,

И не признательность, а чувство полной меры

Бывает в это день всегда присуще мне.

А если я не прав, тогда скажи — на что же

Мне тишина травы и дружбы рощ моих,

И стрелы птичьих крыл, и плеск ручьев, похожий

На объяснение в любви глухонемых?

Целеустремленный украинский хлопец Дмитро у Александра Афиногенова строил Днепрогэс, устремляясь в светлое будущее, несмотря на клеветнические измышления эмигрантской газеты «Руль». А у Циглеров Симха читала его светлую и трогательную пьесу «Машенька» о том, как чужие люди становятся родными, о первой любви и первом предательстве, о том, как пережить боль, когда тебе кажется, что ты одна на всем белом свете.

«Театр у микрофона» переносил Симху назад в Ленинград, в сказочный зал Театра оперы и балета: вслушиваясь в шуршание театральных программок, скрип кресел, затихающее покашливание зрителей и легкое постукивание смычков, Симха закрывала глаза в предвкушении очередного волшебства, едва только диктор объявлял: " А сейчас слушайте трансляцию спектакля..."

В начале июня тральщик Сергея встал на ремонт в доки завода Тосмаре на территории базы. Отремонтировали один двигатель, вышли в море, полетел второй. Сергей возвращался поздно, уставший, весь в мазуте. Он долго мылся в душе, а потом, бессчетное число раз разогревая на примусе чайник, стараясь не шуметь, полушепотом обсуждал с другими командирами положение в мире и на флоте. Сквозь приоткрытую дверь Симха все чаще и чаще слышала слово «война».

— Немцу верить нельзя, — убеждал Дронов. — Я этих поганцев знаю.

— А как же исторический опыт, — возражал Сергей. — Еще Бисмарк говорил: «Заключайте союзы с кем угодно, развязывайте любые войны, но никогда не трогайте русских». И потом, у нас пакт.

— Чихал Гитлер и на исторический опыт, и на Бисмарка, и на пакт чихнет, — сердился Геккер. — Мне летчики говорили — немецкие самолеты каждый день границу нарушают, чуть ли ни над головой летают.

— А мы что? — кипятился Попелюшко.

— А мы должны проявлять выдержку и не поддаваться на провокации, — вынимал из коробки с надписью «Казбек» очередную папиросу Геккер. — Но ребята сами молодцы, пару раз обстреляли наглецов, те быстренько убрались.

— На море тоже неспокойно, — слышался голос Бахмана. — Вчера раненого матроса привезли в госпиталь. Обстреляли с катера без опознавательных знаков.

— Надо бы семью отправить, — осторожничал Пилипенко, к которому приехала мама с племянницей.

— Не вздумай, — понижал голос Тимофеев. — Обвинят в паникёрстве.

— Немцы воюют с Англией, на Балканах и в Африке, — приводил доводы Сергей. — Они захлебнутся на стольких фронтов воевать.

— На Гитлера вся Европа пашет, — усмехался Дронов. — Нутром чую — на нас попрет.

— Мы стоим в акватории порта как сельди в бочке, один налет и полетят щепки, — негодовал Пепелюшко. — И в двух минута лёта от границы.

— Береговые батареи укрепляют днем и ночью, но медленно, все очень медленно, и с суши — дырка, — перечислял проблемы Геккер. — Капраз Клевенский — командир грамотный, база в его руках, но сушей он не командует.

— Немецкими кораблями вся нейтралка забита, шастают вдоль границы, — вторил ему Тимофеев. — А в наших портах наоборот пусто — все немецкие «купцы» ушли. Как пить дать, готовят что-то, гады.

Четырнадцатого июня по радио передали сообщение ТАСС.

" СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными«, — бесстрастным голосом вещал из глубины черной тарелки диктор. — «По данным СССР, Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».

«Ну, вот, — успокаивала себя Симха, — никакой войны. Сейчас корабль Сергея отремонтируют, и мы поедем в Одессу. Сереже у нас понравится, будем есть фрукты и ездить на Ланжерон купаться.»

В четверг Сергей прибежал домой днем:

— Объявили повышенную боевую готовность, — торопливо объяснял он Симхе, бросая в вещмешок сменное белье и тельняшку. — Увольнения сократили, ремонтируемся без передыха. Четырехчасовая готовность к выходу в море. В субботу постараюсь вырваться, если на ходовые не выйдем.

— А как же отпуск? — растерялась Симха.

— Будет, будет отпуск, может быть, чуть позже. — Сергей прижал к себе Симху. — Вот тебе пока, за меня будет.

И Сергей поставил на стол тяжелую фигурку боксера на внушительной подставке.

— В прошлом году дали, за победу на соревнованиях, — гордо добавил он. — Первенство всего Балтийского флота выиграл, в полусреднем весе. Сам командующий флотом вручал, вице-адмирал Трибуц.

— А зачем тебе теплые вещи в июне? — удивилась Симха, глядя, как Сергей складывает в чемодан вязаный свитер и шерстяные носки. — Эта боевая готовность так надолго?

— Это же Балтика, малыш, — улыбнулся Сергей. — Здесь в море жары не бывает.

— Сережа, мне страшно, — уткнувшись в колючий китель мужа, прошептала Симха.

— Не бойся, — Сергей поцеловал жену в макушку. — Всегда помни: я люблю тебя. Больше всех на свете.

В субботу Сергей не пришел. Симха целый день ждала его, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре: в общежитии было тихо, даже детских голосов не было слышно, и только у Тимофеевых громко плакала Танечка — у малышки резались зубки, и она все время капризничала. Все сидели в своих комнатах, словно боялись выйти и пропасть в вязкой и тревожной тишине, какая обычно бывает перед чем-то неожиданным и страшным. В окно Симха видела, как Дронов возился в углу двора с лопатой, яростно копая неподдающуюся землю, смешанную с битым кирпичом и остатками цемента. Вокруг него крутились мальчишки из соседнего корпуса, где жили семьи подводников. Сквозь чисто вымытое стекло было видно, как Дронов сердито гонял любопытных, чтобы те ненароком не упали в яму. Комендант уже не первый день копал эту яму, напоминавшую траншею, заботливо укрывая ее на ночь неструганными досками, которые он раздобыл где-то на территории базы, мрачно отмалчиваясь на вопрос, зачем ему это фортификационное сооружение, и становясь поводом для бесконечных шуток: кто-то предлагал хранить там картошку, кто-то интересовался, не ищет ли там Дронов клад, зарытый еще при царе, а некоторые мамочки обещали сажать туда в качестве наказания особо разгулявшихся молодцов. Дронов только фыркал в усы и беззлобно грозился, что все еще вспомнят добрым словом и его, и его яму.

— Не спишь? — поскреблась вечером в дверь неожиданно притихшая Манечка с патефоном и бутылкой портвейна «Ливадия» в руках.

Симха не спала — в комнате для политзанятий, в книжном шкафу, среди внушительных томов речей и статей товарища Сталина, она нашла случайно затерявшуюся там книжечку с повестями и рассказами Куприна и, стараясь изо всех сил отвлечься от тягостного ожидания, перечитывала «Гранатовый браслет», пытаясь, вопреки автору, представить счастливый конец для этой несчастливой истории трогательной и безответной любви.

— Твой не приходил? — спросила участливо Манечка и, ловко открыв бутылку, налила в два стакана рубиновую тягучую жидкость. — И Тимофеева нет, и Геккера, а Попелюшко пришел и спать. Даже говорить не мог. Его эсминец все никак не отремонтируют.

Манечка выпила и тяжело вздохнула:

— А мой с утра все возит и возит продукты на корабли, словно конец света близко. А ты как думаешь, война будет?

— Сережа говорит, что не будет, — покачала головой Симха, отодвинув свой стакан, — а я не знаю. Я все время боюсь, что я его больше никогда не увижу.

— Я не хочу войну, я на море хочу, в Ялту, — капризно вздохнула Манечка и, просительно заглядывая Симхе в глаза, положила на стол пластинки. — Сегодня у нас тишина, как на кладбище. Давай хоть музыку послушаем, что ли? Я Утесова принесла и Шульженко, и даже Лещенко, мне Попелюшкина Инте дала, — понизила голос Манечка и негромко запела, кружась вокруг стола, картинно прижимая к груди руки и закатывая глаза:

Ах! Эти черные глаза меня пленили.

Их позабыть нигде нельзя — они горят передо мной.

Ах! Эти черные глаза меня любили.

Куда же скрылись вы теперь? Кто близок вам другой?

Манечка задела колченогий стол: стакан Симхи упал, в комнате приторно запахло чем-то вишнево-ванильным, а по белой скатерти поползло, растекаясь в разные стороны, кровавое пятно.

— Кто-то умер, — хихикнула захмелевшая Манечка.

Симха завороженно смотрела на это пятно, не в силах отвести взгляд: оно все увеличивалось и увеличивалось, и, добравшись до края стола, закапало вниз тяжелыми каплями. «К несчастью», — вспомнила Симха соседку Шейлу, большого знатока примет и суеверий.

Натанцевавшись, Манечка ушла, прихватив с собой бутылку и оставив патефон. Симха поставила свою любимую «Хованщину» и прокрутила несколько раз блестящую ручку. Уже засыпая, она услышала, как в соседнюю с ними дверь Попелюшко постучали, и незнакомый мужской голос крикнул: «Приказ наркома: боевая готовность номер раз. Срочно вернуться на корабль! »

Ей снилось, как они с Сережей катались на кораблике по Фонтанке и громко пели: «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил! » Сергей надел Симхе свою фуражку, но ветер сдул её, и она покатилась, норовя соскользнуть за борт. Они ловили фуражку, бегая по палубе, смеясь, как дети, а пожилой капитан закладывал крутые виражи, ловко маневрируя в узкой протоке.

Проснулась Симха за пять минут до войны и, глядя в окно без занавесок на тающую прибалтийскую ночь, гоня от себя тревожное предчувствие, прислушалась к гулко стучащему сердцу, отсчитывающему последние минуты мира. Оно стучало в унисон мерно тикающему будильнику — тик-так, тик-так, тик-так, еще одна минута, еще одна... Три часа пятьдесят минут.

От первого взрыва жалобно задрожали стекла, и упала на пластинку с оперой Мусоргского игла оставленного Манечкой патефона, и в рев моторов и грохот взрывов ворвался мощный баритон Андреева:

«Не спи, русский люд, ворог не дремлет! Ах, ты и в судьбине злосчастная, родная Русь! Кто ж, кто тебя, печальную, от беды лихой спасет? Аль недруг злой наложит руку на судьбу твою? Аль немчин злорадный от судьбы твоей поживы ждет? »

По коридору метались полуодетые женщины, плакали разбуженные дети. Дронов, босиком, в рваной тельняшке, черных сатиновых трусах, хватал женщин за руки и, подталкивая их к выходу, страшным голосом кричал: «В укрытие, все в укрытие! » Укрытием оказалась знаменитая яма Дронова, которая должна была спасти растерянных и испуганных людей. В яме было тесно: прижавшись друг к другу, все еще не веря в происходящее, женщины смотрели, как самолеты с крестами на крыльях заходили с моря и, сбросив несколько бомб на Каросту и Тосмаре, уходили в сторону Батского аэродрома.

— Этого не может быть, этого не может быть, — как заклинание повторяла Симха, вздрагивая от очередного гулкого удара.

— Это, наверное, учение? Правда, да? — спрашивала племянница Пилипенко, обнимая растерянную бабушку.

— Война это, девки, твою мать, — грубо выругался Дронов. — Я всегда говорил — немцу верить нельзя!

Налет прекратился так же неожиданно, как и начался: выпустив на прощанье пулеметную очередь, немецкие самолеты, словно издеваясь, покачали крыльями и ушли в сторону моря. На их перехват не поднялся ни один самолет, с земли не прозвучал ни один выстрел из зенитки.

Симха первой выскочила из укрытия и бросилась бежать в сторону судоремонтного завода. По изрытыми воронками улицам неприкаянно бегали собаки, трусливо поджимавшие хвосты при каждом звуке, и откормленные свиньи из подсобного хозяйства, деревянные постройки которого догорали около разрушенных офицерских флигелей, так и не дождавшихся окончания ремонта. В сторону Тосмаре, откуда в голубеющее небо поднимался черный шлейф дыма, проехали две пожарные машины. Где-то слышался долгий и протяжный крик, звавший отчаянно и безнадежно: «Воооооваааа, Воооовааа! »

— Барышня, — остановил пытавшуюся проскользнуть через проходную на территорию завода Симху лейтенант с повязкой дежурного на рукаве. — Вы куда? Туда не положено, это режимный объект.

— Мне очень надо, — попыталась вырваться Симха из крепких мужских рук. — У меня там муж.

— У всех там мужья, — ответил ей лейтенант, выпроваживая Симху на улицу. — Идите домой и ждите мужа там.

— Там — война, — Симха махнула рукой в сторону города. — Пожалуйста, позовите моего мужа, Сергей Головин, минный тральщик «Фугас».

— Кто Вам сказал эту глупость? Прекратите сеять панику, — в голосе лейтенанта прозвучал командирский металл. — Это недоразумение, начальство разберется, и вам все разъяснят.

— Товарищ командир, прошу Вас, — едва сдерживая слезы, взмолилась Симха. — Мне очень надо увидеть мужа.

— Не вздумайте здесь плакать, — растерялся лейтенант. — Вы же боевая подруга командира.

— Подруга, — охотно согласилась Симха. — И мне очень надо его увидеть.

— Не могу я позвать, — неожиданно мягко сказал лейтенант. — Нет его, все, кто мог, вышли в море. В доках только совсем «инвалиды». Возвращайтесь в общежитие, может быть, к вечеру его отпустят. — Товарищ краснофлотец, — крикнул он в открытую дверь будки. — проводите барышню.

— Не надо, — обреченно согласилась Симха. — Я сама дойду.

Симха едва успела добрести до общежития, как самолеты налетели вновь. Теперь уже все без лишних слов бросились в укрытие, прикрывая собой детей от сыпавшихся со всех сторон камней и осколков. В этот раз налет был короче, словно несущие смерть и разрушение безжалостные стальные птицы с острыми клювами торопились куда-то по своим, более важным делам — что им эти перепуганные насмерть женщины и дети.

Симха вернулась в комнату, посидела на кровати, а потом, взяв веник, начала тщательно подметать пол, забираясь в каждый угол.

— Ждешь у моря погоды? — без стука вбежала к Симхе в комнату, придерживая большой живот, Люда Тимофеева. — Там Пилипенки уже на машину грузятся. Можем к ним напроситься, чтобы до вокзала подвезли.

— Я Сергея буду ждать, — упрямо сказала Симха, не останавливаясь. — Он вечером придет.

— Немцы вечером сюда придут, а не Сергей твой, — всплеснула руками Люда. — Ты только послушай, как со стороны города бухает. Не дури, пошли пилипенковский грузовик штурмовать. — Неуклюже согнувшись, Люда вытащила из-под кровати Симхин чемодан, смахнула с него пыль и, открыв крышку, бросила в него висевшую на кровати вязаную кофту. — Собирайся, давай.

Люда выбежала из комнаты, а в дверь осторожно постучали.

— Извините, пожалуйста, — осторожно обходя кучку мусора, образовавшуюся посредине комнаты, в комнату вошел молодой человек в бушлате и бескозырке. — Курсант Сотников, — представился он, приложив правую руку к виску. — Меня товарищ старший лейтенант прислал. Я у него на корабле стажировку прохожу. Вот, это Вам, — и он протянул Симхе бумагу с печатью, записку и большой ключ с острыми зубцами и кудрявым вензелем.

«Симха, родная, посылаю тебе с посыльным справку о том, что ты, как моя жена, подлежишь эвакуации. Езжай на вокзал и там отдай этот документ коменданту, тебя обязаны посадить на поезд. Добирайся до Ленинграда, я буду писать тебе на наш домашний адрес на Васильевском, на всякий случай, передаю тебе ключ от квартиры. Совсем нет времени, с утра мы уже были в море, ставили минные заграждения. У нас первые потери: тяжело контужен мой командир, и я принял командование тральщиком на себя. Сейчас заправимся и снова выходим. Прости, что не смог вырваться, береги себя».