Про Симу. Часть 6

У Сергея был выходной и, радуясь первому по-настоящему весеннему солнышку, он вышел во дворик в спортивном костюме и начал делать зарядку, подражая бойцу на ринге, то наступая вперед, то отступая, прикрыв голову руками и отражая удары невидимого противника. Симха затеяла воскресные оладьи, настороженно поглядывая в сторону комнаты Эльзе и презирая себя за это изо всех сил. Колокольчик у входных дверей зазвонил неожиданно громко и надрывно. Спустя некоторое время звон прекратился, и в доме раздался шум, словно в прихожую зашла рота солдат.

Когда, наскоро переодевшись и позвав с собой Симху, Сергей пошел посмотреть, что происходит в доме, во всех комнатах особняка уже шел обыск: на полу и на лестнице валялись выброшенные из шкафов и ящиков вещи, бумаги, фотографии и книги. Трое красноармейцев, отставив в сторону винтовки, трясли книгу за книгой, пытаясь найти между страниц что-то тайное и запретное. Бумажные страницы вздыхали и шелестели, как листья в саду на сильном ветру.

Среди общего беспорядка выросла аккуратная книжная стопка, сверху которой лежал знакомый Симхе номер журнала «Новый мир». В углу прихожей, стараясь превратиться в невидимок, стояли безмолвные Циглеры, слившись бледными застывшими лицами с настенными обоями.

— Ваши документы, — обратился к Сергею командир в фуражке с синим верхом и в гимнастерке с тремя эмалевыми прямоугольниками на красных петлицах.

Сергей достал из кармана незастегнутого кителя удостоверение.

— Мы снимаем здесь флигель, — объяснил Сергей и, не дожидаясь дальнейших вопросов, кивнул на Симху, — это — моя жена.

— Я попрошу Вас быть понятыми, — капитан НКВД вернул Сергею удостоверение, — а Вашу жену принести свой паспорт.

Холодея от ужасного предчувствия, Симха выбежала во двор. " Это я, я виновата... Что я наделала своим длинным языком«, — думала Симха, доставая дрожащими руками из сумочки паспорт и специальное разрешение на пребывание в Либаве. Сколько раз ей говорил Сергей, что здесь даже стены имеют уши, а она сама рассказала этой болтливой Манечке, а та, скорей всего, своему Пилипенко, и теперь этих милых людей посадят в тюрьму или сошлют в лагерь или, даже страшно подумать, что может ещё с ними случится...

Симха никогда не ябедничала и не жаловалась, ни в детском саду, когда Вовка из её группы сильно толкнула её в спину и она упала, разбив в кровь нос, ни на мерзкого Груздя с его дразнилками. Фроим всегда учил, что доносить на других — это последнее дело, таких людей никто не уважает, и вот теперь получается, что она невольно донесла на Циглера, а ведь он её пожалел. Или это просто чудовищное совпадение, случайность, и она тут совершенно не при чём, ведь аресты стали довольно частым явлением в городе в последние месяцы. Неожиданно закрылась винная лавка Francijas vīni , хозяин которой, по словам Сергея, был участником подпольной организации «Латвийское народное объединение», распространявшей антисоветские листовки и готовившей диверсии в порту. Расстроенная Анна Николаевна, вернувшаяся от врача, рассказала, что доктора Граубиньша арестовали: оказывается, он служил в Белой армии у генерала Юденича. А ещё Симха слышала, как Эльзе жаловалась Анне Николаевне, что выслали в Сибирь главного режиссера театра, который до Советской власти был членом муниципального совета Либавы.

Обыск длился долго, почти три часа. Циглеры так и стояли всё это время, вжавшись в стену, с неживыми лицами.

— Распишитесь здесь и здесь, — ткнул карандашом внизу исписанного мелким почерком протокола допроса капитан, когда спотыкающихся, враз состарившихся, смотрящих в никуда мертвыми глазами Циглеров увели, а красноармейцы вынесли коробки с конфискованными книгами. — А Вам, товарищ старший лейтенант, советую сменить место жительства, дом будет опечатан, и передайте это второй жиличке.

— Товарищ капитан, — не удержался Сергей, — я могу спросить, за что их.

— Можете, — ответил капитан, пряча в помятый портфель подписанные бумаги. — За распространение провокационных слухов, порочащих советско-германскую дружбу. А гражданку Циглер еще и за шпионаж в пользу Японии.

— Японии? — только и смогла выдавить из себя Симха, с трудом представляя себе шпионкой вечно больную Анну Николаевну, не знавшую ни слова по-японски.

— Японии, — подтвердил капитан, — есть такие сведения. Мы и доказательства нашли.

И капитан показал потрепанную книжку «Исэ-Моногатари» — сборник японских лирических новелл о любви в переводе на русский язык. На обложке был нарисован автор — тучный японец в традиционной одежде знатного человека. Это был Аривара-но Нарихира, поэт и художник, живший в Японии в первом веке нашей эры.

Симха не спала всю ночь, ей было стыдно, страшно и больно. Она сидела на кровати, раскачиваясь из сторону в сторону, как китайский болванчик, с каждой минутой все больше и больше осознавая всю безысходность случившейся трагедии и свою вину.

* * ** * ** * ** * ***

Осужденную за шпионаж по статье пятьдесят восемь пункт двенадцать Анну Николаевну приговорят к высшей мере социальной защиты — расстрелу. До приведения приговора в исполнение она не доживёт и умрет в камере городской тюрьмы от сердечного приступа на следующий день после суда. Фридрих Густав Циглер получит три года лагерей с конфискацией имущества и десять лет поселений. По злой иронии судьбы приговор будет вынесен ему судом города Минска, куда его отправят после ареста, субботним утром двадцать первого июня, а конфискованный у него дом уже на рассвете следующего дня превратится в груду камней под бомбами самолетов люфтваффе Германии, дружбу с которой пытался опорочить господин Циглер. Вместе с другими заключенным его отправят в колымский лагерь, туда, где " двенадцать месяцев зима, а остальное лето«. Это будет большим везением, потому что почти пять тысяч зэков, которых не успеют эвакуировать, будут вывезены в город Червень и расстреляны при отступлении Красной Армии. Причину его ареста начальник лагеря будет рассказывать проверяющим, как забавный анекдот, а соседи по бараку дадут ему прозвище «Риббентроп» — по имени человека, подписавшего в тридцать девятом году советско-германский договор о дружбе. В лагере Циглер проведет от звонка до звонка три года, работая учётчиком на строительстве домов в районе «ситцевого городка», как называли бывший палаточный городок, в котором жили первые строители Магадана. Рядом с лагерем он и поселится после освобождения в сорок четвертом, устроившись на работу в бухгалтерию порта бухты Нагаева. Он уйдет в мир иной, дождавшись реабилитации после смерти Сталина с дежурной формулировкой «за отсутствием состава преступления».

После ареста Циглеров Эльзе Лапиньш исчезнет из Либавы и появится в городе уже при немцах. Её жизнь мало изменится со сменой власти — она по-прежнему будет петь в театре, проводить время в ресторанах, пользуясь успехом у высших немецких офицеров, меняя наряды и кавалеров. И вновь исчезнет из города вместе с отступавшими немецкими войсками в октябре сорок четвертого. Исчезнет теперь уже навсегда, затерявшись на бесконечных дорогах войны. Когда сыну исполнится десять лет, Сима повезет его в Лиепаю на экскурсию: там, в городском краеведческом музее, в зале, посвященном обороне Лиепаи и истории городского подполья, она отыщет фотографию минного тральщика «Фугас» и старую театральную афишу, рядом с которой будет написано, что в городском театре в годы войны служила радистка-подпольщица Эльзе Лапиньш.

**************

Переезжать пришлось в дождь. Пилипенко прислал за Симхой грузовик с водителем, который ловко покидал в кузов нехитрый скарб вынужденных переселенцев — два потертых чемодана с одеждой, три кастрюли, большую сковородку и два ящика с книгами и пластинками классической музыки, которые Симха тайком от Сергея вынесла из разгромленной библиотеки Циглеров. «Я обязательно всё принесу назад, когда они вернутся», — повторяла в душе Симха, плотно укладывая друг к дружке тома собрания сочинений Льва Толстого дореволюционного издания. Тяжелые пластинки она обернула вафельными полотенцами, а с собой в кабину взяла картонную коробку, в которой лежали аккуратно завернутые в газету фарфоровые чашки, купленные в подарок: чайные для родителей и кофейные для Лидии Георгиевны. На чашках паслись быки и свинки, на блюдечках пивовары пили пиво из больших кружек, а девушки в широких разноцветных юбках, льняных рубашках и высоких, как корона, шапочках, несли коромысла с ведрами. По краям, вместо каёмочки, кружился веселый крестьянский хоровод. Продавщица гордо, словно сама рисовала эти картинки, поведала Симхе, что ей очень повезло, потому что это особенные чашки из юбилейной коллекции. Симха радостно представляла, как она спрячет надоевшие жестяные кружки подальше в шкаф и торжественно выставит на стал нарядные чашки. Папа будет сердиться, что она зря потратила большие деньги, а мама заранее расстроится, что малолетние разбойники Гришка и Борька разобьют эту красоту в два счёта и лучше бы это сокровище спрятать подальше для торжественных обедов. В следующий раз Симха купит им в подарок такие же красивые тарелки, и пусть мальчишки бьют посуду, ведь это к счастью, а она потом ещё привезет.

На донышке каждой чашки красовалось клеймо Рижской фабрики Кузнецовых — загогулина с цифрами один, восемь, один, два и надпись латинскими буквами " Kusnecovs Latvia«. Почти такое же клеймо Симха видела на тарелках, когда мыла посуду после обеда у Лидии Георгиевны. Там, правда, над надписью парил старорежимный двуглавый орел. Своему учителю Семену Лазаревичу Симха тоже купила подарок — тарелку, расписанную в стиле кубизма. Честно говоря, она не была уверена, что старый художник являлся поклонником этого стиля, но уж больно ей самой понравилось женское лицо, изображенное одновременно в профиль и анфас, возникающее в приглушенных темно-синих и коричневых тонах без всякого уважения к перспективе из нарочито ассиметричных треугольников и прямоугольников.

Бережно прижимая к себе коробку с хрупким грузом, Симха вглядывалась в помутневшее окно. Грузовик осторожно объехал широкий канал и медленно покатился к видневшимся вдалеке мрачным двухэтажным домам из бурого кирпича, выстукивая колесами на стыках с пересекающими широкую дорогу подъездными путями «Ка-рос-та, Ка-рос-та...» Или это только слышалось Симхе в безрадостном и назойливом шуме дождя.

Пятнадцатого января тысяча восемьсот девяностого года император Александр III подписал Указ о строительстве в незамерзающем порту города Либава военно-морской базы Императорского Балтийского флота, сделав таким образом своеобразной подарок на день рождения своему троюродному брату кайзеру Вильгельму II, против кораблей которого и замышлялся этот грандиозный проект, призванный показать Германии и Англии, кто в Балтийском море хозяин. Место будущей военной базы местные жители назвали незамысловато — «Кароста», что в переводе на русский язык означало «военный порт».

Строили Каросту с размахом: к северу от Либавы на глазах вырастал новый город. Оборотистые подрядчики с энтузиазмом взялись за дело: закупили в огромных количествах лес и камень, заказали немецкие машины и оборудование, начали укладку железнодорожных путей, заложили фундаменты бетонного завода и временной гавани. Это была невиданная стройка, возводились мол и волноломы, был вырыт судоходный канал, строились доки и мастерские, казармы и Никольский морской собор, госпиталь и бани, дома для офицеров и пекарня, Дом офицерского собрания и крытый манеж для верховой езды и спортивных занятий моряков.

Накануне официальной церемонии закладки на рейде встали корабли Балтийского флота во главе с императорской яхтой «Полярная звезда» и эскадренным миноносцем «Император Александр II». Царя в сопровождении императрицы Марии Федоровны, наследника Николая Александровича, великих князей и многочисленной свиты приветствовал почетный караул. После торжественного молебна именитые гости уложили в приготовленные массивы серебряную монету, поверх которых поместили закладные доски и именные камни. Новый порт получил громкое имя «Военный порт императора Александра III», а проще — Кароста. Тут же, сравнительно быстро, выросла и внушительная крепость. Теперь Российская империя на западных морских рубежах чувствовала себя защищенной от происков Англии и Германии.

Но это продолжалось недолго: после постыдного поражения в начале двадцатого века в русско-японской войне, в которой погибли почти все корабли Балтийского флота, совершившие переход в Тихий океан в составе Второй Тихоокеанской эскадры, империя вновь оказалась перед лицом германской угрозы, но уже без сил и средств возродить былую мощь в случае военной угрозы. А новая война не заставила себя ждать: в апреле пятнадцатого года, через восемь месяцев после начала Первой мировой войны, после ожесточенных боев, город был сдан немцам. Перед этим командующий Балтийским флотам приказал уничтожить крепостные батареи и радиостанцию, взорвать железнодорожный мост через канал и затопить несколько кораблей и землечерпалку. Порт императора Александра III прекратил свое существование. Получившая возможность создать свое государство в результате мучительной кончины Германской империи Латвия держала в Либаве свои военно-морские силы — целых три минных корабля и две подводные лодки. В бывших казармах Балтийского флота, построенных добротно и на века, расположились немногочисленные экипажи и обслуживающий персонал, которому летом сорокового года пришлось вновь уступить порт русским, вернее, советским морякам.

На территории базы вовсю шел ремонт бывших офицерских флигелей, и семьям комсостава обещали к ноябрьским выделить отдельные квартиры.

Жизнь в командирском общежитии, где Сергей получил просторную комнату с двумя железными кроватями, деревянным столом без одной ножки, четырьмя стульями и вешалкой для одежды, напомнила Симхе родной одесский дворик: по бесконечному коридору шумно и весело носились дети всех возрастов и темпераментов, одинокий душ всегда был прочно занят, а на большой кухне, устроенной в бывшей молельной комнате для лиц неправославного вероисповедания, практически круглосуточно шипели и фыркали примусы, точная копия своих одесских собратьев. Большая комната, заставленная разнокалиберными столами, покрытыми цветастыми клеёнками и льняными скатерками, была центром всей местной вселенной с разговорчивой Манечкой в зените. На примусах кипели и жарились борщи и котлеты, каши и картошка, а жены красных командиров обсуждали животрепещущие новости: об очередных званиях мужей и увеличении для них рабочего дня, о том, что в воскресенье в клубе покажут целых два фильма —"Тимур и его команда" для детей и «Моя любовь» для взрослых, в нем играют Лидия Смирнова и Иван Переверзев, он таааакой красавец, да и она ничего, там таааакие страсти, Геккерша рассказывала, она уже фильм видела, но опять пойдет, а еще надо договориться, кто будет сидеть с малышами вечером, а кто поведет детей в кино днем, о скорых отпусках — кто поедет в Сочи в новый санаторий имени товарища Ворошилова, а кто к тёще копать картошку, о том, что военврач Бахман привез молодую жену, говорят, что она гинеколог, не придется теперь в город с больницу ездить, где все гинекологи — мужчины, что у старшего лейтенанта Тимофеева жена опять беременная, ну, и куда им третьего в одну комнату рожать, хоть бы конца ремонта флигелей подождали. А еще о том, что весна в этом году ранняя, и скоро первое мая и первая демонстрация в советской Либаве, а потом массовка и танцы под оркестр. Бойкая Манечка тут же пристроила Симху рисовать к празднику транспаранты: «Ты же сама говорила, что художница! », и Симхе было гораздо приятнее, разложив в коридоре длинные метры кумача, выводить белой краской ровные буквы «Красная Армия и Военно-Морской флот —зоркие часовые социалистического государства», чем вдаваться в перипетии романа холостого капитана третьего ранга Пепелюшко с местной буфетчицей по имени Инте. К приближающемуся празднику закупили разноцветные шары, и мальчишки, не дожидаясь праздника, надували их, а затем играли ими в футбол, мешая Симхе и её творчеству. Шары лопались с громким звуком, на который из своей комнаты каждый раз выбегал служивший в Либаве еще до революции мичманом на минном крейсере «Эмир Бухарский» и слегка контуженный в Первую мировую комендант общежития Дронов с криком: «Что? Где? Немцы? », за что получал неоднократные замечания от старших по званию.

Несмотря на большой женский коллектив, подруг у Симхи не появилось: она старалась бывать на кухне как можно меньше, сократив до минимума свои кулинарные подвиги. В первые дни после переезда Манечка кинулась к Симхе дружить, яростно предлагая совместные чаепития, прогулки по магазинам и активный обмен сплетнями, которые сыпались из нее с пугающей скоростью, превращая любое появление Манечки в бенефис, а речь — в монолог, но, глядя на нее, Симха вспоминала бледные лица Циглеров, разбросанные по полу книги и капитана НКВД, и желание дружить со сверхобщительной Манечкой у неё резко пропадало. На всякий случай Симха сторонилась и других обитательниц общежития.