Про Симу. Часть 5

Осень наступила точно по календарю, как примерная ученица, торопившаяся первого сентября на свой первый урок. Еще вчера Симха, в тельняшке мужа и спортивных шароварах, в которых она сдавала в школе нормы ГТО, сидела на берегу по-летнему сонного Балтийского моря и рисовала размытые в легкой дымке силуэты стоящих на рейде военных кораблей, притаившихся, словно хищные акулы в ожидании зазевавшейся добычи. За ночь дымка превратилась в густой грязный туман и отрезала Либаву от мира. Налетевший вдруг порывистый колючий ветер, поднял на море волны, завыл в трубах, загремел черепицей на крышах, cорвал цветы на городских клумбах и во дворе у Циглеров, уронив попутно парочку больших керамических горшков, а в Приморском парке, куда Симха с Сергеем ходили гулять по воскресеньям, засыпал Лебединый пруд не успевшими пожелтеть листьями, напугал сонных уток, разбил окно в чайном домике. И уронил мольберт, на котором остался неоконченный Симхой «Автопортрет с астрами». Тяжелые капли дождя размыли акварельные краски, смешав красный кадмий, жжёную сиену и прусскую синь, нарисовав свой осенний пейзаж, то ли по Кандинскому, то ли по Малевичу.

Туман, стелющийся по узким городским улочкам, был сырым и вязким, он забивался в нос, заползал в горло, першил, кусался, проваливался в легкие, сдавливая грудь и мешая дышать. Чужая, равнодушная осень, сотканная на скорую руку из неизвестности и жухлой травы. Совсем не такая, как в Одессе. Там сейчас еще по-летнему млеет сентябрьское солнце, пахнет спелыми арбузами и жареными каштанами, а мальчишки до позднего вечера гоняют на отмели мяч, пугая прожорливых чаек и неуклюжих пеликанов, пока медный закат не превратится в чёрно-фиолетовую ночь. У них во дворе на Молдаванке сушат, отгоняя воробьев и Гришку с Борькой, на зимний компот кишмиш, разложенный на деревянном столе на газетах, и варят варенье из поздних сортов груши, превращая воздух в пахучий сироп, который становится всё гуще после каждого закипания. И до первых ярких красок осени так далеко...

Рисовать стало негде: во дворе — холодно и мокро, во флигеле — темно, тусклые лампочки еле светят, а за окном нестиранной занавеской повис серый день. И делать ничего не хотелось — только ждать, когда со службы вернется Сергей. И читать.

Первой книгой, прочитанной Симхой в доме Циглеров, стал роман «Анна Каренина».

Прижавшись к громоздкому книжному шкафу, стоящему в прихожей главного дома, стараясь, как обычно, пропустить вперед шуршащую мимо Эльзе, Симха задела плохо лежащий тяжелый том, и он шумно рухнул на пол, нисколько не помешав величественному движению театральной звезды в сторону своей комнаты, но зато изрядно напугав Симху. Она быстро подняла с пола книгу в кожаном переплёте и испуганно прижала её к груди, увидев появившуюся из ниоткуда фрау Циглер.

— Барышня желает почитать роман? — поинтересовалась Анна Николаевна, великосветски не заметив оплошности неловкой квартирантки.

— Да, — пискнула барышня, радуясь в душе, что не придется оправдываться. — Если можно?

— Конечно, можно, — учтиво кивнула головой Анна Николаевна. — Вы можете свободно пользоваться нашей библиотекой. — И фрау Циглер гостеприимно развела руками, показывая на стоящие в просторной прихожей книжные шкафы.

«Анну Каренину» Симха читала, вернее проходила в девятом классе. Из уроков литературы она помнила, что Лев Толстой есть выразитель идей патриархального крестьянства, Алексей Каренин — представитель правящей верхушки, а Вронский — выходец из военной среды. Уроки литературы в школе больше походили на занятия по политграмоте, на которых сухая и невыразительная Калерия Федоровна монотонно надиктовывала ученикам идейно выраженные постулаты, мало имеющие отношение к художественным произведениям. Симха так и запомнила: «СССР —наш молодой вишневый сад» — это на уроке по пьесе Чехова, Некрасову мешали творить его религиозные предрассудки — это о поэме «Железная дорога», а в повести «Тарас Бульба» воспевается шовинизм.

Роман Толстого оказался совсем не о беспочвенных страданиях бесполезного класса дворян, угнетателей трудового народа, а о большой любви и силе людских страстей, благородстве и готовности к самопожертвованию, чувстве долга и муках совести.

Свернувшись уютным калачиком на постели в ожидании Сергея, который приходил со службы все позже и позже, а иногда и вовсе не ночевал дома, Симха переживала вместе с героями романа, плакала от сочувствия и сострадания, жалела и Анну, и Левина, и маленького Сережу, и Китти, и даже Фру-Фру.

После Карениных Симха открыла для себя Ростовых и Безуховых, Базарова и Кирсанова, Асю, Родиона Раскольникова и Сонечку Мармеладову. «Господи, — думала Симха, поглаживая корешки еще непрочитанных книг. — Где же вы были все это время? »

А потом, на самой нижней полке коридорного шкафа она наткнулась на майский номер журнала «Новый мир» за двадцать шестой год, где была напечатана «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка.

Симха читала повесть всю ночь, холодея от ужаса узнавания героев и событий, которые привыкла воспринимать совсем по-другому. Сергей дежурил в эту ночь в части, и Симха была рада, что рядом нет свидетелей её открытий, о которых было не только страшно говорить вслух, но даже думать. Этот «негорбящийся человек», конечно, Сталин. И он вовсе не отец народов, любимый вождь и друг всех детей, а хладнокровный убийца, приказавший убить наркомвоенмора Фрунзе, в повести — наркомвоенмора Гаврилова. И сам Фрунзе, вовсе не герой Гражданской войны, а человек, на совести которого тысячи загубленных жизней. И даже такой могущественный человек, как народный комиссар, облеченный почти безграничной властью, не в силах противостоять страшному человеку из " дома номер первый" за высокими кремлевскими стенами. Неужели общественная сущность советской жизни настолько важна, что человек теряет право на личный выбор своего жизненного пути, даже если это путь к смерти. И советские люди это не свободные счастливые люди, а микроскопические частицы жестокой системы, подчиненной злой воле одного. А вправе ли он, этот один, заставлять миллионы других делать этот выбор.

Симха вспомнила, как в тот день, когда арестовали Зиссель, пока большая черная машина неуклюже разворачивалась в их маленьком дворике, рискуя поцарапать свои блестящие бока, и из неё еще не вышли трое мужчин в военной форме, Йоська выскочил из комнаты Зиссель, пряча за пазухой мятую серую книгу журнала «Новый мир». Был ли это тот же номер с повестью Бориса Пильняка или какой-то другой, но это было что-то очень важное, что обязательно надо было спрятать, хотя Зиссель всё равно увезли, и больше о ней никто ничего не слышал.

В эту ночь Симха так и не уснула: дождавшись, когда за окном наступило хмурое осеннее утро, она встала и включила радиоприемник СВД с большой черной тарелкой-громкоговорителем, из которой, заглушая тяжелые ночные мысли, бодро зазвучал популярный марш Дунаевского:

Эх, хорошо в Стране Советской жить!

Эх, хорошо Страной любимым быть!

Эх, хорошо Стране полезным быть,

Красный галстук с гордостью носить!

На той же нижней полке в шкафу Симха нашла еще одну опасную книгу — роман Евгения Замятина «Мы», напечатанную на русском языке в Чехии. Утопическая картинка Единого Государства далекого будущего, нарисованная автором, была еще более пугающей: в стране равного и обязательного счастья, подозрительно напоминающей обещанный советским людям коммунизм, Симхе не хотелось жить ни за что на свете. В этой стране не было ни голода, ни холода, ни страданий, но не было ни семьи, ни дружбы, ни любви. Читать было трудно, многие страницы она перечитывала по несколько раз, борясь с желанием бросить роман на середине.

Добравшись до последней главы, Симха облегченно вздохнула, вымыла руки, словно держала в руках вещь грязную и неприятную, и с радостью вернулась в мир благородных людей, возвышенных чувств, сбывшихся и несбывшихся надежд, в мир Бэлы и Печорина, братьев Карамазовых и трех сестер.

К зиме полки магазинов в городе опустели и стали похожи на одесские: импорт из-за границы поступать перестал, и теряющие на глазах профессиональную выдержку и приветливость продавщицы на вопрос, когда поступит новый товар, ехидно отвечали: " Когда Москва пришлет«. Впрочем, Симха и прежде обходилась без особых изысков, тем более, что местных продуктов было достаточно, хотя цены на них начали медленно, но верно расти. Симха даже подумывала устроиться куда-то на работу, но Сергей был категорически против, Симха решила, что он боится, что с ней может приключиться что-то нехорошее. А Симхе все чаще стало казаться, что что-то нехорошее может приключиться не только с ней, а вообще с ними со всеми: с ней, с Сережей, его товарищами по службе, их женами и маленькими детьми, с Циглерами и противной Эльзе. Все они все чаще и чаще говорили о войне.

На занятиях по политграмоте для жен комсостава, которые Симха в обязательном порядке должна была посещать каждый понедельник, молоденький, но очень серьезный помполит, поправляя на себе каждую минуту новенький китель с белоснежным подворотничком, стараясь не обращать внимания на стреляющих в него из всех калибров глазками девушек, много и подробно говорил о мирном договоре с Германией, о необходимости соблюдать бдительность и остерегаться провокаций. На очередных занятиях помполит зачитал постановление политотдела Балтийского флота об изъятии любой литературы, в которой содержались любые намеки на враждебность к Германии. Из всего антинемецкого у Симхи был случайно затерявшийся среди вещей билет в кинотеатр имени Горького в Одессе на улице Карла Либкнехта на фильм «Дума про казака Голоту» про борьбу с немецкими оккупантами в восемнадцатом году на Украине. Но, несмотря на все официальные заявления, вокруг всё говорило о скорой войне.

В конце февраля сорок первого пришел приказ наркома об увеличении рабочего дня на флоте на два вечерних часа, по которому командный состав мог увольняться на берег только в девять вечера, а к поднятию флага в восемь утра все должны были быть на кораблях. Сергей едва успевал на последний автобус, идущий в город, не глядя, съедал приготовленный Симхой ужин и мгновенно засыпал. А утром так же торопливо выпивал стакан холодного чая с бутербродом и бежал на автобусную остановку.

Крутя полированной ручкой радиоприемника, Симха невольно попадала на немецкую волну: граница была совсем рядом и немецких дикторов было слышно даже лучше, чем московских. Немецкие радиостанции часто транслировали выступления Гитлера и Геббельса — Симха хорошо понимала, о чем они говорят, она была лучше всех в классе по немецкому языку, так похожему на идиш ее родного двора.

Хвастливые сообщения с западного фронта чередовались с плохо скрываемыми угрозами и пещерным антисемитизмом. Радио кричало, шипело, как дикий зверь, и злобно плевалось словом «Jude, Jude, Jude...»

«Два мира вступили в противоборство! Люди Бога и люди Сатаны! Еврей — это враг рода человеческого, античеловек. Еврей — создание иного бога. Он вырос из другого корня человечества. Ариец и еврей: я противопоставляю их друг другу; и если первого я зову Человеком, то второго я должен назвать иначе. Они так же далеки друг от друга, как животные далеки от людей. Но это не значит, что я хочу назвать еврея животным. Он еще более далек от животного, чем мы, арийцы. Еврей это существо, далекое от природы и враждебное природе», — брызгал слюной у микрофона рейхсканцлер Адольф Гитлер. «Мы хотим избавиться от этих субъектов точно так же, как врач избавляется от бактерий. Противостоять евреям — это вопрос личной гигиены», — вторил ему министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс.

У Симхи не укладывалось в голове, как люди одной национальности могут так говорить о людях другой национальности. Да, и она, Симха, и ее семья, и соседи по двору, и многие другие в её родной Одессе были евреями, и ничем не отличались от других советских людей, ведь главное — это не национальность, а убеждения и классовая принадлежность, и пролетарии всех стран должны объединяться и вместе бороться с капиталистами во всем мире. С Симхой в классе учились и русские, и украинцы, и татары, а её лучшей подругой была абазинка по имени Сатаней: как и Симха, белолицая, с летящими черными волосами и карими глазами. Некоторые учителя даже принимали девочек за сестер. И Симхе никто никогда не давал понять, что ее национальность чем-то отличается от других. Правда, в шестом классе новенький Петька Груздь, обидевшись, что Симха не дала ему списать домашнее задание по географии, обозвал ее «жадной жидовкой», за что его очень ругала старшая пионервожатая на линейке перед всем классом. Петька потом долго извинялся перед Симхой, но его все равно на целую неделю исключили из пионеров, а родителей вызвали в школу. Симха видела в окно, как Груздь-старший, после разговора с завучем, остервенело крутил Петьке левое ухо, а Петька визжал от боли, как поросенок. А на выпускном вечере Петька подкрался к Симхе и, кривляясь и корча рожи, громко крикнул: " Два еврея, третий жид по веревочке бежит. Веревочка лопнула и жида прихлопнула! " И тут же получил по голове от Симхи пышным букетом цветов, который выпускники купили своей классной руководительнице Калерии Федоровне.

А тут еще господин Циглер: увидев Симху возле ее любимого книжного шкафа с томиком Гейне в руках, завел странный разговор о том, что война, скорей всего, будет, что немцы — народ упрямый и решительный, и все, что они начинают, доводят до конца, и что Либава — не самое безопасное место для Симхи, и, может быть, ей стоило бы уехать к родителям в Одессу. Симха и так собиралась летом поехать с Сергеем в отпуск на Черное море, но на календаре был март, и до отпуска было далеко.

В субботу восьмого марта в офицерском клубе в бывшем Морском соборе крутили «Музыкальную историю» с Лемешевым и Федоровой. Симхе фильм понравился, а Сергей был просто в восторге, и каждый раз, когда на экране мелькали ленинградские улицы, он подпрыгивал на месте от радостного узнавания — вот на экране Кировский театр и Консерватория, вот набережная Невы с кружевными фонарями и Исаакиевская площадь с застывшим всадником, вот суматошный проспект 25 Октября и купол Дома книги.

— Симха, смотри, мы здесь гуляли, — шептал Сергей Симхе в ухо. — А здесь ты ногу подвернула, а здесь я все понял.

— Что понял? — краснела Симха, радуясь, что в темноте не видно ее вспыхнувших щек.

— Что ты — моя судьба, — целовал Сергей жене тонкие пальчики, пахнущие уютом и теплом.

Пока в перерыве после сеанса мужчины курили на улице, Симха рассказала Манечке про Циглера и его советы. А потом были танцы под патефон Пилипенко. Манечка в который раз ставила популярный фокстрот «Цветущий мая», и Сергей уверенно вёл Симху, бережно придерживая за талию.

А на следующий день за Циглером и Анной Николаевной пришли.