Про Симу. Часть 3

Cвоей маме, Лидии Георгиевне, Симха была представлена Сергеем как «моя невеста» и уложена спать в их комнате за ширмой на диване, где обычно спал он сам.

Соседка Бэлла Петровна, наткнувшись утром перед работой на свежеиспеченного жениха, скрючившегося в позе эмбриона на большом дореволюционном сундуке в коридоре их коммунальной квартиры, с ходу поставила немедицинский диагноз: «Это — любовь» и, не забыв поставить чайник на всех и снять папильотки, пошла знакомиться с новым членом их маленького коллектива. Лично ей Симха понравилась, а Лидия Георгиевна пока пребывала в состоянии шока и не могла адекватно реагировать на столь стремительное появление в ее жизни невестки.

Обзавестись семьей Сергею, конечно же, давно было пора, но жениться после одного дня знакомства на барышне, которую он подобрал на улице, было как-то не комильфо, против этого в душе Лидии Георгиевны бушевало все её тщательно скрываемое дворянское прошлое. Конечно, мечтать о невесте из Института благородных девиц не приходилось со дня Октябрьского переворота, но все-таки девица сомнительного происхождения с потертым чемоданчиком и, как подглядела Лидия Георгиевна, с двумя сменами белья, спортивным трико, вязаной кофтой и одним платьем, было слишком даже в рабоче-крестьянском государстве, к которому, в отличие от ее покойного мужа, она так и не cмогла привыкнуть. Но, зная решительный характер своего сына и видя его абсолютно счастливые глаза, возражать слишком явно она не решилась: так, вздыхала шумно и выразительно, закатывая глаза и обмахиваясь кружевной салфеткой, словно ей трудно дышать то ли от неожиданно нагрянувшей радости, то ли от внезапно случившегося несчастья. Сергей, в отличии от Симхы, её страданий не замечал.

Проснувшись и наскоро попив чая с бутербродами, Симха с Сергеем побежали по инстанциям: в Василеостровском районном ЗАГСе на девятой линии категорически отказались расписывать за три дня, да еще семнадцатилетнюю, да еще без особой причины. Заведующую ЗАГСом мало волновала романтическая история любви с первого взгляда и суровой морской службы. Равнодушно глядя сквозь толстые стекла очков, дама постбальзаковского возраста монотонно повторяла: «Закон есть закон, я за вас под суд не пойду». Молоденькая делопроизводитель, переполненная сочувствием к влюбленным, шепотом подсказала: «Принесите справку из военкомата, что жених находится в краткосрочном отпуске».

В военном комиссариате на Большом проспекте справку сначала дали, а потом забрали, узнав, что молодые собираются сразу после окончания отпуска ехать в Либаву, куда требуется спецпропуск, и отправили их на Литейный.

В управлении НКВД по Ленинграду и Ленинградской области с ними вместе и по отдельности долго беседовал лейтенант, в сотый раз проверяя все документы, включая аттестат зрелости Симхи и ее семейную фотографию, случайно оказавшуюся в паспорте. Наконец, устав больше, чем жених и невеста, велел им идти назад в вонкомат, обещав позвонить туда лично, и вернуться назад за оформлением спецпропуска со свидетельством о браке. Получив свою справку и поняв, что в ЗАГС они уже не успевают, Симха и Сергей отправились домой, отложив на следующий день дружеские встречи с советской бюрократией.

Дома их ждал ужин: Симха с ужасом увидела на накрахмаленной до хруста белоснежной скатерти серебряные приборы на маленьких подставочках, тарелки из тончайшего фарфора с золотым узором, рядом с которыми с каждой стороны лежали три вилки, три ножа, ложка, салфетка в серебряном кольце, еще маленькая вилочка с маленькой ложечкой, еще одна тарелочка с маленьким ножиком и стояли четыре бокала на тонких ножках. И супница с таким же золотым узором.

То, что это супница, Симха догадалась, когда Лидия Георгиевна открыла крышку, и Симха облегченно вздохнула, почувствовав знакомый запах борща. Еще на столе было блюдо с прозрачными кусочками ветчины и копчёной колбасы, салат из крабов с майонезным соусом и маленькие золотистые копченые рыбки, похожие на родную черноморскую кильку. «Шпроты», — торжественно возвестила Лидия Георгиевна. —" Сережа привез из Латвии! " Закуски выглядели нарядно, как бывало у Симхи только по праздникам, и недешёво. На зарплату Фроима в двести шестьдесят рублей впятером особо не пошикуешь. Повезло ещё школу бесплатно окончить: поговаривали на Привозе, что с осени введут плату за обучение в старших классах, чтобы не особенно за партой засиживались, а шли на производство.

Стол напомнил Симхе иллюстрации из «Книги о вкусной и здоровой пищи» с предисловиями товарищей Сталина, Молотова и Микояна. Такую книгу Симха часто рассматривала у Семена Лазаревича в перерыве между занятиями, пытаясь запомнить сложносочиненные рецепты. Только сейчас иллюстрации были еще и цветными.

Несмотря на торжественный антураж, еда была почти как у Симхи дома: после закусок и борща — жареная курица с жареной картошкой и пирожные к чаю в бумажном пакетике с надписью «Норд» и двумя белыми медведями.

Симха очень старалась не пролить на скатерть шампанское, которое по бокалам из большой пузатой бутылки разливал Сергей, и не крошить аккуратно нарезанный черный хлеб, твердо решив уговорить Сережу отметить день их свадьбы пирожками в кафе на Большом проспекте.

Оставшиеся четыре ночи до замужества Симха ночевала у Бэллы Петровны, а Сергей смог вернуться на свой диван. Из мебели в комнате Бэллы Петровны была только книжный шкаф, узкая кровать, туалетный столик с зеркалом и книги. Толстые фолианты и тонкие брошюры, дореволюционные издания с двуглавым орлом и твердыми знаками, стоящие в шкафу невероятных размеров и на бесчисленных полках, лежащие на туалетном столике, на полу и на широком мраморном подоконнике, служившим одновременно и письменным, и обеденным столом.

Бэлла Петровна уложила Симху на потертой деревянной раскладушке, которую извлекли из-под кровати, где она пылилась вместе с коробками с вещами, переехавшими к Бэлле Петровне после того, как ее «уплотнили», подселив в освободившуюся после ареста отца комнату Лидию Георгиевну, жившую прежде этажом выше.

Поступив в военное училище, Сергей переехал в казарму, и после гибели мужа Лидия Георгиевна осталась одна в двухкомнатной квартире на четвертой линии, которая тут же приглянулась номенклатурному работнику Василеоостровского райкома партии. Он колебался между квартирой Головиных и квартирой Бэллы Петровны, которая также уменьшилась на одного жильца — Петра Лещинского, знаменитого на весь город ученого-филолога и большого поклонника творчества Михаила Юрьевича Лермонтова, благодаря которому Бэлла Петровна получила свое прекрасное имя и потеряла на ближайшие десять лет отца, имевшего неосторожность на университетском юбилейном вечере, посвященном сто двадцать пятой годовщине со дня рождения поэта, с большим пафосом и без оглядки на реалии тысяча девятьсот тридцать девятого года прочесть знаменитое «Прощая, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ».

Автор анонимки, усмотревший в выборе товарища Лещинского сомнительную аналогию, остался неизвестным, а сам декламатор, вмиг превратившийся из заслуженного ученого, профессора, доктора наук и прочее в заключенного номер такой-то, осужденного на десять лет без права переписки по статье пятьдесят восемь два за контрреволюционную деятельность, отправился по ленинским местам, а его дочку, согласно постановлению Ленсовета «О мерах правильного распределения жилья», тут же «уплотнили».

От высылки Бэллу Петровну спасло то, что ей были хорошо знакомы все высокопоставленные пломбы и кариесы района, включая вставную челюсть начальника районного управления НКВД. Партийный начальник долго выбирал между квартирами Лидии Георгиевны и Бэллы Петровны, но в пользу первой был огромный застекленный эркер в большой комнате в отличии от простых прямоугольных окон в квартире Лещинских, хотя квартира Головиных была этажом выше в доме без лифта. Тем самым судьба двух одиноких женщин была решена, и обе постарались найти что-то положительное в этой гримасе судьбы — ведь Бэллу Петровну могли выселить и подальше, а Лидия Георгиевна рисковала получить в качестве соседей крепкую пролетарскую семью с традиционными привычками.

Симха и Бэлла Петровна проговорили почти всю ночь, и утром Симхе стало уже не так страшно встречаться с Лидией Георгиевной в коридоре и на кухне.

********************

Через полтора года книги Лещинских сгорят в самодельной буржуйке вместе с книжным шкафом, туалетным столиком и паркетом, серебряные вилочки-ложечки, фарфоровые тарелки и грациозная супница, невесомые бокалы на тонких ножках и витые кольца для салфеток, и даже кортик Головина- старшего будут обменены на крупу и хлеб, сало и сахар, муку и сухой кисель на черном рынке и подарят жизнь и Бэлле Петровне, и Лидии Георгиевне.

А в бывшую квартиру Головиных, безжалостно разворотив эркер, попадет артиллерийский снаряд и взорвется со страшным грохотом, обрушив стены и потолок на неуспевших эвакуироваться жильцов.

*********************

«Может быть, всё к лучшему», — думала Лидия Георгиевна, стоя на перроне Варшавского вокзала. — " Будет, кому Сереже суп сварить да подворотничок на кителе пришить«. Правда, глядя на светящуюся от радости Симху в её единственном крепдешиновом платье, сшитым Шапиро-старшим и уже побывавшим и выпускным, и свадебным, Лидия Георгиевна была совсем не уверена в способностях Симхи приготовить что-то съедобное. Пока Сергей выслушивал прощальные напутствия, Симха в сотый раз украдкой заглядывала в сумочку, проверяя, на месте ли свидетельство о браке, изменивший её жизнь серый листочек со свежей чернильной печатью и двумя закорючками — подписями непробиваемой заведующей и неравнодушной делопроизводительницы.

Cоседями по купе оказались тоже ехавшие после отпуска в Либаву майор-интендант Пилипенко с женой, хорошенькой блондинкой с модной прической «валиком» как у Татьяны Окуневской, по имени Манечка, болтавшей всю дорогу без перерыва на вдох и выдох: к вечеру Симха знала про то, где в городе самые хорошие магазины — там можно купить красивые платья из креп-сатина, файдешина и даже панбархата и паншифона, с вышитыми цветами и бисером, с расклешенной юбкой и подкладными плечикам, и «румынки», модные ботиночки, на небольшом каблуке, со шнуровкой, внутри на меху, а снаружи отделанные меховой оторочкой, и ооооочень дорогие французские духи «Шанель номер пять», которые так волшебно пахнут, не то, что эта противная «Красная Москва», которой пахнут просто все, и фильдеперсовые чулки со швом, поэтому больше не надо рисовать на голых ногах швы карандашом, у кого лучше снимать жилье, если не жить прямо в порту на закрытой военно-морской базе, как покупать билет на автобус, а также, кто из жен комсостава невкусно готовит, кто плохо следит за детьми, кто смешно одевается, умудряясь приходить в клуб в нижних сорочках с кружевами, думая, что это нарядные платья, кто кокетничает с холостыми офицерами и много другой, несомненно важной и нужной информации.

Симха слушала вполуха, спрятав под нижнюю полку ноги в белых носочках и парусиновых тапочках, начищенных с утра зубным порошком, прижавшись к плечу Сергея, вспоминая сократившийся до десяти дней свой медовый месяц: разведенные мосты над Невой, старинные картины в залах Эрмитажа, поющие фонтаны Петергофа, «Хованщину» с Андреевым-Шакловитым, «Лауренсию» с невероятной Дудинской в главной партии и воздушной Вечесловой, танцевавшей Паскуалу. Со свекровью Симхе повезло — Лидия Георгиевна работала в кассе Кировского театра, и билеты на спектакли в театр, который Лидия Георгиевна по старинке называла Мариинским, были её свадебным подарком.

На старой границе в Ритупе поезд стоял очень долго: сначала пограничники в зеленых фуражках, потом патруль НКВД в темно-синих тщательно проверили все документы, вглядываясь в лица и внимательно сверяя фотографии. Они забрали отпускные документы Сергея и майора и спецпропуска и куда-то ушли, велев всем оставаться в купе и не выходить в коридор.

Неугомонная Манечка, понизив голос до жаркого шепота, рассказывала, как в декабре тридцать девятого, когда она первый раз ехала к мужу, её и еще почти сорок женщин с детьми латвийские пограничники сняли с поезда и двое суток держали в деревянном станционном здании, созваниваясь и уточняя правила проезда в Латвию членов семей советских военнослужащих. Ну, сейчас такого, конечно, не будет, ведь Латвия уже неделя как советская, и едут они почти по своей стране, ведь скоро Латвия вступит в Советский Союз. Ей об этом муж еще до отпуска говорил.

Дождливым утром двадцать третьего октября тысяча девятьсот тридцать девятого года изумленные жители Либавы увидели на рейде серую громаду крейсера с надписью «Киров» на борту и два военных корабля поменьше — эсминцы «Сметливый» и " Стремительный«, на которыми на холодном ветру развивались тяжелые флаги — белые полотнища с узкой голубой полоской вдоль нижней кромки и красной звездой рядом с серпом и молотом.

Согласно договору о взаимопомощи, заключенному пятого октября между Латвией и Советским Союзом сроком на десять лет, СССР получал право на использование своими кораблями морского порта Либавы и введения на территорию латвийской республики своих войск. Рижская «Газета для всех» в заметке «Советские войска прошли в свои базы» опубликовала сообщение: «На основании дружественного договора, заключенного между Латвией и СССР о взаимной помощи, первые эшелоны советских войск проследовали 29 октября 1939 года через пограничную станцию Зилупе. Для встречи советских войск был выстроен почетный караул с военным оркестром.»

Немного позже в той же газете 26 ноября 1939 года в статье «Свобода и независимость», посвященной торжествам 18 ноября, была напечатана речь президента Карлиса Улманиса, в которой он заявил: «Недавно заключенный договор о взаимной помощи с Советским Союзом укрепляет безопасность наших и его границ.»

Верил ли он сам, в то, что говорил, или, поставленный в безвыходное положение и зажатый с двух сторон политическими монстрами Германией и Советским Союзом, лишь дипломатически делал хорошую мину при плохой игре, уже было неважно. А может быть, он просто не хотел, чтобы маленькую Латвию постигла судьба менее сговорчивой и более самоуверенной Польши? Всего три недели боев, и где теперь эта Польша... Судьба Латвии и двух других прибалтийских государств была решена. Где-то далеко, в высоких кабинетах была надежно спрятана новая карта Европы, поделенная Гитлером и Сталиным на две части: «Это тебе, а это — мне! »

Шестнадцатого июня сорокового года Улманис получил ультиматум — правительство Латвии обвинялись в грубом нарушении условий ранее заключенного с СССР Договора о взаимопомощи, и выдвигалось требование сформировать другое правительство, способное обеспечить выполнение этого договора, а также допустить на территорию республики дополнительные контингенты войск. Условия были приняты.

Новое правительство во главе с Августом Кирхетштейном сняло запреты на деятельность коммунистических партий и проведение демонстраций, выпустило политзаключенных и назначило внеочередные парламентские выборы. Вновь избранный парламент провозгласил создание Латвийской ССР и принял Декларацию о вхождении в СССР.

Всю дорогу до Риги Симха с любопытством смотрела в окно на непривычно острые шпили и игрушечные дома из темного кирпича под чистой черепицей, на быстро мелькающие надписи на чужом языке со смешными птичками над буквами, на аккуратные лужайки с изумрудной, ровно подстриженной травой, на упитанных овечек и сытых гусей.

На вокзале в Риге, где они делали пересадку на поезд до Либавы, было много военных патрулей и на каждом шагу — проверка документов. Симха постаралась затеряться с Сергеем в толпе, чтобы не попасть с Манечкой и ее мужем в один вагон.

Поезд уже тронулся, когда в купе появился пожилой мужчина в добротном костюме-тройке и галстуке, заколотым золотой булавкой, с кожаным саквояжем и тростью в руках. Извиняюще приподняв шляпу, похожую на старомодный котелок, в которых обычно изображал американских империалистов в журнале «Крокодил» художник Юлий Ганф, новый сосед основательно устроился на полке напротив, аккуратно пристроив рядом с собой шляпу и саквояж.

«Ешь ананасы, рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй, » — вспомнила Симха стихи Маяковского и рассмеялась, посмотрев на пузатый саквояж соседа по купе: наверное, именно в нем и прятались загадочные ананасы и рябчики. Симха на мгновение зажмурилась, пытаясь вспомнить, видела ли она ананас на «Лавках» Франса Снайдерса в Эрмитаже.

— Фридрих Густав Циглер, — торжественно представившись, попутчик поклонился и подал руку Сергею.

— Старший лейтенант Головин, — как старшему по званию отрапортовал Сергей.

— Очень приятно, — с несильным немецким акцентом сказал Циглер и повернулся к Симхе. — А Вас как зовут, фройляйн?

— Симха, — ответила фройляйн и густо покраснела, когда Циглер церемонно поцеловал девушке протянутую руку.

— Сережа, — быстро зашептала она, когда сосед вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Он — немец?

— Немец, — рассмеялся Сергей. — А ты что, испугалась? Привыкай, в Латвии много немцев, они тут сотни лет живут. Да и с Германией у нас договор о ненападении, мы теперь союзники. Ты что, газет совсем не читаешь?

— Читаю я газеты, — почти обиделась на мужа Симха. — Вот только не понимаю, а как же Эрнст Тельман, «Профессор Мамлок», «Если завтра война».

— А если завтра война, — сразу стал серьезным Сергей, — мы свою Родину защитить сумеем. Как сказал товарищ Ворошилов, будем воевать малой кровью на чужой территории.