Brutal андеграунд
Не скажу, что как в пестне, но дверь нарядной открылась с ноги, слегка прогнулась в серёдке, и впечаталась в стену с эффектом осыпающейся штукатурки. В теле человекоподобного вихрем влетел Всас с видом конокрада, которого намереваются анально оскорбить конкуренты-цыгане за перепутанные рамсы. На полусогнутых, готовый при малейшем шухере нырнуть в окно, шары вылупленные, рожа красная до огнепалева, озирается на диком серьёзе. Как у небольшого азиатского бога, у него несколько запасных имён: Стас Игоревич, «длиннобудылый», Всасыч, Всас Михайлов, Смас Пихайлов, Хуевсас... Но если просто произнести вслух «этот сидор», — каждый поймёт, что речь именно об этом сидоре. Для тех, кто упрекнёт меня в излишней категоричности, спешу напомнить о давней молве в сетях об этом парне и его потрясающем по своей гнусности флешмобе на OnlyFans. Он назывался «дрочить на живца» и сейчас просто нет никаких изобразительных средств, чтобы передать, насколько чудовищна и антигуманна его суть. В любой попытке заикнуться об этом, мой моник плавится, а виджет на десктопе изи и онли покрывается гнойными фурункулами испанского стыда.
Шмякнув костлявой жопой в стул, хлопнув по столу журналом, не утруждая себя «здрасте», он заявил:
— Так! У меня две объявы. Одна хорошая, другая упоительная. С какой?
— Давай помалу... — Вяло заголосил коллектив.
— Короче, первая новость. Нас лишают доплаты за работу в зоне боевых действий. Это что-то типа десятки, не так ли, господа? Вы все далеко не маленькие и пососёте писю пару месяцев, не убудет с вас. Потом вроде пообещали пообещать что-нибудь ещё. Ну как?
Все не то что обрадовались, но осунулись. Заострились носы, почернели глоза. Кто-то всхлипнул, кто-то взвизгнул, кто-то пёрднул и неловко попытался замазать запах кашлем. Вышло пошло. Жирная навозная муха, лениво упав на крыло, вспорола гробовое молчание грустных ягнят, неторопливо облетела строй и уселась на лампочку, ожидая второй объявы.
— Фигура вторая — упоительно-ахуительная! — провозгласил Отсос. — На приёмках подорожала МЕДЬ!
Улей нарядной одобрительно загудел. Только компетентные подземные пчёлы, истинные ценители и гурманы, приученные по большей части собирать угольную пыльцу, и получающие милостыню три раза в год, способны в слове «медь» учуять слово «мёд».
О, медь. При слове «медь» разглаживаются морщины на озабоченных лбах, в улыбках обнажаются тёмные провалы ртов, потеют ладони на древовидных граблях, подтягиваются мошонки, молодеют ягодицы, тело покрывается «гусиной кожей» сладостного предвкушения шуршащего лавандоса.
— Теперь выше стропила, терпилы! А вот ты! — он со свистом рассёк воздух взглядом и упёрся остриём мне в переносицу, — едешь в зумпф. Откачаешь воду, и вывезешь на гора гофру на четыре дюйма. Нам надо на насос В-20. Рубани метров пять. И это... — он с выражением накопил во рту побольше ненависти и с шумом выплеснул: — на этот раз не забудь спасатель. Пожалуйста, блять. Или сразу мажь лоб зелёнкой, чтобы не мучиться, когда Гаврилов будет делать тебе маленький «пиф-паф».
«Почему я не Маллер?» — думал я уже в клети, доставая телефон, чтобы снять для своей пипочки видос, как в беспределе узкого чёрного космоса вверх пролетают ржавые балки: — " Чому я нэ сокiл?«. Был бы маляром, достал бы из штанин большое мольпедро и раскрасил к чертям этот чёрно-белый мир в какой-нибудь светло-серый, или какие там еще есть цвета. Ведь есть же что-то ещё? Говорят, по ночам этот мир посещают цвета, много, разные, невиданные, от которых теплеет в груди как от стихов, от музыки, от вида классных тёлок. Всё это приходит ночью, когда усталые шахтёрские пчёлы спят без задних лап и понятия не имеют, что кроме скукоженной овчинки у двери, в мире есть что-то ещё.
Гофра. Гофру ему. Пять метров.
Спустился в зумпф. Гофры не было. Вернее, была, но напишу, что не было. Кому интересно, как я некрасиво корячусь и потею, вытаскивая это гавно наверх?
Я сделал несколько последовательно-неопределённых движений и остановился перед трудной задачей. Захотелось сказать что-нибудь поэтичное о самом непоэтичном, что может быть в этом скудном пространстве. Может, отсюда да ада вообще рукой подать, каких-нибудь пару километров? Из всего запаса поэзии в башке всплыла идея ради прикола накрутить себя до истерики, что, мол, сейчас потухнет лампа, или кто-то положит сзади руку на плечо, или из забута выйдет шубин в прикиде начала 19 века, с обушком, и скроется в противоположном забуте. Или оттуда, снизу, вылезут ребята почумазее меня, с рожками, приобнимут, возьмут под белы рученьки, мягко так подпихнут, приглашающе-принудительно: «ПрОшу пана!».
Но нет. Пихуй. Не шевельнулось. Из всего креативного меня хватило только откатить, пожурчать, закатить и задать стрекача наверх по уклону. Естественно, налегке. Гофры не было, окей?
Вы тоже молчите.
Приметив в сторонке распил посуше, я присел на него спиной. Воображаемое мольпэдро так и оставалось в штанах. Пусть сегодня мир красят другие. У меня при себе только серое и сорок девять его оттенков.
Мимо лениво ковыляла крыса, волоча по породе изломанный кривой хвост. Видимо, старый самец. Напротив меня, не поворачивая головы, на секунду замер, принюхался, развернулся корпусом, шустро взобрался мне на грудь и поковырялся когтём в носу.
— Здарова, я Толян. Похавать есть чо?
— Та ты шо, откуда. Я не беру тормозок. — Я чуть отклонился, картинно зажимая нос и стараясь из вежливости не выдать брезгливость.
— А чо так? Худеешь? Или экономишь?
— Да нет.. — я чуть замялся, — просто не хочу набирать лишний вес.
— Ааа.. — Толян презрительно оттопырил пожелтевший резец с отколотым краем, — ты из этих... ЗОЖник, блять. Как вы заебали. Житья от вас нету. Ну не хочешь ты жрать, так принеси, да выкинь тут. Чо, трудно? Или жаба давит? Подгони, сделай вид, что нет аппетита и отвернись.
— Толик, да не в этом дело, — незаметно для себя я покатился по узкоколейке безумия, — просто некоторые продукты сейчас вредны. Они могут не пойти тебе на пользу. Там сейчас так много ГМО..
— Ты гонишь, или шо? Я это гэмэо и так за вами хаваю вместе с бумагой, тока в путь. Тока дай. А тебе жалко кусок сала в шахту принести. Жлоб. Гандон. Иди нахуй отсюдова.
Он рассерженно спрыгнул, пнул меня крысиным копытом и чухнул по штреку походкой Давида Гоцмана.
Я некоторое время пытался унять шторм под каской от увиденного, боролся с неконтролируемой глупостью и тошнотой. Тщетно. Отнюдь. В голову лезли циничные цветные мысли о потустороннем. Махнув рукой, пошел к стволу и там дёрнул за шморгалку три раза, чтобы вызвать клеть.
Вместо клети вниз опустился навороченный гламурный лифт, в огнях. Я видел такой только раз, когда делал доставку ведра угля одному богатому воротиле. Помню, тогда я еще там оконфузился — плохо вытер грязные ноги о половичок, и консьержка чуть не огрела меня шваброй.
Дверь лифта мягко отъехала в сторону и вышла стюардесса на каблуках и в мини-юбке. Она сделала приглашающий жест. Я стоял как вкопанный.
— Добро пожаловать, сир Джон, — сказала она, — не пугайтесь. Это всего лишь глюк. Вы снова тупанули и забыли на горах самоспасатель, а в зумпфе сегодня метанааа... — Она исполнила отсекающий жест ребром ладони по горлу. — Аж две полоски на ШИ, как при беременности. Поэтому асфиксия, вас сейчас таращит как слона по шпалам. На ноле вас ожидает механик Гаврилов, чтобы задать несколько вопросов, и пригласить до гилляки. Вэлкам.
Так и было. Ой, было, было. На ноле Гаврилов, руки за спину, скалился как собака, ожидающая когда ты повернёшься спиной. Он стоял в окружении автоматчиков в чёрных плащах и черных полу-масках. Они заметно нервничали и беспокойно теребили КУРКИ.
— Прошу прощения, можно вас на минут-точку? — он аккуратно взял меня под локоток.
— Да, с удовольствием, — я не стал артачиться, — куда?
— А вооон туда, к стеночке....
Я попросил не завязывать глаза и стал спиной к стене. Пацаны выстроились в шеренгу и прицелились. Гаврилов поднял перчатку.
Я поднял голову вверх и посмотрел на облака.
Облака там, где ты...
Ну? Ну и дальше? Что дальше-то было? — нетерпеливо пробухтел Толик с набитым ртом. Он сидел у меня на колене и точил здоровенный шмат сала, мой утренний подгон.
А? аа.. да что... Расстреляли они меня, Толян. Расстреляли.
Координатор проекта Бона Мур.