Про Симу. Часть 2

— Хава, ви такая смелая женчина, — сердобольно покачала головой Гита, — отпускать юную цигэлэ (козочку) так далеко от себя без всякого пригляда.

— А шо делать? — вздохнула Хава, вытирая сопливый нос Гришке и грязную попу Борьке. — Не сидеть же ей здесь вечно?

— Таки ви правы, Хава, — согласился Нема, — шо она тут видит, кроме алтэ захэн (старье) и участкового Огрызко, которого я помню еще шэйгецем (босяком) с такой маленькой а дардалэ (висюлькой)? Вот дети Шапиро уехали и уже сделали себе ди лебен (жизнь).

— Наум Моисеевич, ви такой пожилой и вроде бы умный, — завистливо поджала губы Рива, — а слушаете этого старого швицэра (хвастуна) Шапиро? Ди лебен можно сделать только в Одессе, а там, — Рива махнула рукой в сторону предполагаемого севера, — можно сделать себе только цорес (неприятности). Или вам напомнить за Йоську? Пока он строчил здесь свои майсы (сказки) в газету, его знал весь город, а уехал, и кто его теперь в Одессе знает?

— Пусть едет, моя бубэлэ (дорогая), — любовно глядя на свое сокровище, одобрил Фроим решение дочери. — Она еще будет рисовать лучше того а кинстлера (художника), чьи картины висят в поликлинике.

— А иц ин паровоз (большое дело), в поликлинике! — возмутился Залман. — Лучше бы она рисовала лучше Бени-малера, его «катеньки» и «петеньки» брали, не морщась, даже в банке Рафаловича на Екатерининской, тьфу, на Карла Маркса.

— Залман, поберегите шпейц (слюну), — дружески посоветовал Шапиро, — а то поедете следом за Зиссель. Или вам нужны лишние макес на живот (болячки)?

— А ви знаете, где Зиссель? — осторожно удивилась Шейла.

— Таки нет, чтоб да, — пожал плечами Шапиро, — но судя по тому, что о ней ничего не слышно уже три года, с лета тридцать седьмого, то это где-то очень не близко. И даже скорее, очень далеко.

— Гита, а Вы не могли бы одолжить мне немножко постного масла до вторника, — воспользовалась моментом Рива.

— Вы уже уточните, в каком году будет таки этот вторник, — язвительно заметила Хава.

— Киш мир ин тохэс (поцелуй меня в зад), — ласково прешелестела Рива и протянула Гите пустую замасленную бутылку из-под пива «Портер».

— Мама, — громким шепотом сказала Симха, глянув на часики, — я опоздаю на поезд. Можно, я уже побегу на трамвай?

— Ой, вейз мир, — заволновалась Хава, — бэкицер (быстрее), ребенок опоздает на поезд, и ее билет превратится в какпапир (туалетная бумага). Я уже слишу трамвай.

— Я вас всех очень люблю, — сказала Симха, и подхватив одолженный маленький чемоданчик, в котором Шапиро хранил ненужные отрезки ткани, и папку с рисунками, грамотами и журналом «Мурзилка», побежала на остановку.

И Шапиро запел Тфилат адерех: «Да будет Твоя воля, Господь, наш Бог и Бог наших отцов, вести нас мирным путем, направить наши шаги мирной стезей, проложить нам благополучную дорогу и привести нас к цели нашего путешествия для жизни, радости и мира, и возвратить нас с миром, и избавить нас от рук всех недругов и от подстерегающих нас в засаде, от диких зверей и от рук разбойников, которые могут нам встретиться на пути, и от всех напастей, постигающих мир».

Громко постукивая на стыках рельс, плацкартный вагон пасссажирского поезд «Одесса-Ленинград» уносил Симху все дальше и дальше от родного города, шепота морского прибоя, пышащей жаром мостовой, от сладкого запаха цветущих акаций на Большом Фонтане и каштанов на Дерибасовской, от заботливой Хавы и сдержанного Фроима, от непоседливых Гришки и Борьки, от добрых соседей и счастливого детства.

* * ** * ** * ** * ** * *

Фроим погибнет двадцать пятого августа сорок первого года. Контр-адмирал Жуков, командующий Черноморским флотом и обороной Одессы, прикажет выдать оружие всем горожанам, способным защищать город. Пуля попадет Фроиму прямо в сердце, пробив портсигар, подаренный Залманом, в кармане аккуратно заштопанной Хавой рубашки. Он будет единственным из их дворика на Малой Арнатуской, кого еще похоронят, как положено, на Втором еврейском кладбище по левую сторону у Люстдорфской дороги.

Шейлу схватят на улице во время облавы на второй день, после того, как в город войдут румыны и немцы. Документов при ней не будет, но и без них ее национальность не вызовет никаких сомнений у патруля. Шейла попытается кокетничать с миловидным румынским офицером, но тот больно ударит ее рукояткой пистолета по лицу, а когда она, вытирая разбитую губу, возмущенно закричит, просто и буднично выстрелит ей в лицо. Она будет долго лежать, некрасиво раскинув ноги в салатовых трико, на тротуаре у дома Руссова на углу Садовой и Преображенской, недалеко от здания Главпочтамта, где Шейла работала последние десять лет, и осенний ветер будет шевелить ее сожженные краской светлые кудряшки.

После взрыва румынской военной комендатуры, расположившейся в бывшем здании НКВД на Маразлиевской, в котором погибнет румынский комендант города генерал Ион Глогожану, будет издан приказ: согласно нему все евреи города должны будут прибыть на следующий день в село Дальник, взяв с собой только самое ценное и необходимое.

— Гита, мине кажется, что эти шмонцэс (вещи) нам больше не пригодятся, — показывая на большой узел с теплой одежой в руках жены, грустно скажет Нёма, глядя, как солдаты из румынского патруля под руководством немецкого офицера сбросят вниз со второго этажа кровать вместе с неподвижной Цилей. Пуховая перина лопнет, и белые перышки поплывут в воздухе, как первый легкий снег, выпавшей неожиданно посреди солнечной южной осени. Гришка и Борька бросятся на помощь Циле, за ними побежит Хава, и все они после короткой очереди останутся лежать на земле, застонавшей от боли и крови.

— Знаешь, Нёма, — ответит Гита и грустно посмотрит на мужа, — я впервые рада, что у нас нет детей.

— Они нас всех убью? — с ужасом спросит Рива.

— Не задавайте гаонишэ фраген (дурацких вопросов), Рива, — вздохнет Шапиро-старший, поддерживая окаменевшую Фиру, — сейчас таки не до вашей любознательности.

А старый Залман достанет из тайника маузер образца тысяча восемьсот девяносто пятого года и будет стрелять, стрелять до тех пор, пока у него не закончатся патроны, и румынский солдат, спрятавшийся за убитым офицером, не бросит в окно залмановской пристройки гранату.

У заставы Дальник людей загонят в пустые бараки, пол в которых будет залит бензином, и подожгут. В спрессованной в одно целое толпе обезумевших от страха людей, среди рыдающих женщин, стариков и детей Нёма увидит высокого седого человека, прижимающегося к себе футляр с кларнетом. «Гита», — грустно скажет свои последние слова Нёма, задыхаясь от ядовитого дыма, обнимая жену.- «Это же Макс Кюсс, он сочинил “Амурские волны”. Помнишь, мы танцевали в Александровском парке... в какую приличную компанию мы попали...» Больше всех повезёт Риве — она умрёт от разрыва сердца ещё по дороге на заставу.

Но об этом Симха узнает только через четыре года, летом сорок четвертого, когда вернется в родной город. Ей все расскажет Любочка, жена Йоськи-поэта, вернее, военного корреспондента краснофлотской газеты «За Советскую Балтику! » капитан-лейтенанта Иосифа Миркина. Любочка отведет Симху к знакомой паспортистке, и она станет Симой, Серафимой Федоровной Спивак, русской по национальности. Так, на всякий, случай, а вдруг еще все повторится.

 

*********

Замедлив тяжёлый ход и приветствуя Ленинград громким гудком, поезд медленно, словно нехотя, остановился у платформы Витебского вокзала. Симха еще на станции Дно, где поезд простоял неожиданно долго — целых четыре часа вместо положенных пятнадцати минут, — собрала свой нехитрый багаж и теперь, прильнув к немытому окну, смотрела на одетых совсем не по-летнему встречающих, переминающихся от нетерпения с ноги на ногу на мокром от дождя перроне. Пропустив вперед всех попутчиком, Симха, затаив от ожидавшей её неизвестности дыхание, вышла из вагона в розовое июньское утро тысяча девятьсот сорокового года.

Трамваи еще не начали ходить, и Симха целый час сидела на остановке, а потом долго ехала в головном вагоне маршрута номер двадцать два по городу, появляющемуся из угасающей белой ночи как на фотографии, вынутой из мисочки с проявителем. Симха видела, как Йоська-поэт до своего отъезда из Одессы печатал так фотографии к своим статьям.

На проспекте 25 Октября Симха пересела на маршрут двадцать четвертый и поехала дальше, мысленно благодаря Семена Лазаревича за подробное описание, как ей добраться до института, и удивленно вслушиваясь в непривычные названия остановок: «Пять уголов», «Площадь Нахимсона», «Набережная Фонтанки», «Мост лейтенанта Шмидта».

Она вглядывалась в незнакомый город, проступающий за окном, будто кто-то наконец-то отмыл стёкла от зимней грязи, настороженный, полувоенный город — окна, заклеенные крест-накрест бумажными полосками, плакат на остановке «Добьём финского шакала в его логове», зенитка, смотрящая в небо зачехлёнными стволами, военные патрули на пустых улицах — и удивлялась, как близко была окончившаяся в марте советско-финская война, казавшаяся из мирной Одессы далёкой, не страшной и какой-то ненастоящей: сводки в газетах были краткие, бодрые, Красная Армия уверенно освобождала от финских империалистов Карельский переешек, отодвигая границу от Ленинграда на север, а по случаю заключения мирного договора их, старшеклассников, собрали в школе на торжественное собрание, где единогласно было принято решение послать пролетариату Финляндии приветственную телеграмму.

Тяжелая входная дверь старинного здания Института на Университетской набережной была еще заперта. Спустившись по гранитным ступенькам к Неве, Симха села на прохладные плиты, сняла парусиновые тапочки, потерявшие за долгую дорогу свою белизну, и опустила ноги в темную воду, оказавшуюся, несмотря на лето, холодной и неприветливой. Каменные египетские сфинксы, лежащие на высоких постаментах, смотрели вдаль безучастными глазами, пытаясь разглядеть сквозь века занесенный илом и песком тысячелетий город Фивы, где они когда-то украшали дворец фараона. На другой стороне Невы виднелся золотой купол Исаакиевского собора, здания, похожие на дворцы, Адмиралтейская игла и даже сквер на площади Декабристов. Вокруг был город — красивый, величественный и совершенно чужой.

Наконец-то сзади послышался шум, и на безлюдную мостовую из институтских дверей высыпала толпа молодых людей в спортивных костюмах. Весело перекликаясь друг с другом, они, словно спортсмены-разрядники на ответственных соревнованиях, побежали по набережной в сторону большого моста, видневшегося в утренней дымке. Симха очень удивилась, наверное, она перепутала институты, но с фасада здания на нее уверенно и строго смотрели огромные фигуры Геракла, устало опиравшегося на шкуру немейского льва, наброшенную на тяжелую палицу, и богини цветов Флоры, точно такие, как на фотографиях Академии художеств в альбоме «Живопись девятнадцатого века», который Симха часто рассматривала в перерыве между занятиями у Семена Лазаревича.

Она надела тапочки на мокрые ноги, взяла чемоданчик и папку с рисунками и поспешила к открытым дверям института, над которыми красовалась заветная надпись «Свободным художествам. Лета 1763».

В парадном вестибюле Симха замерла, сраженная величественной гармонией мраморных колонн и стрельчатых сводов, погруженных в таинственный полумрак. На истертом полу виднелись римские цифры, а в воздухе плавали восхитительные, ни с чем не сравнимые, запахи масляных и акварельных красок, воска и разбавителей, холстов и сырой глины. Симха даже перестала дышать: неужели она там, где по узким коридорам под парусными сводчатыми потолками ходили Серов и Репин, Суриков и Брюллов, Врубель и Айвазовский. И Семен Лазаревич.

— А Вы, барышня, что тут делаете? — Симха испуганно обернулась и увидела вахтера, сидевшего на стуле в темноте, рядом со статуей из белого мрамора. На голове у него красовалась будёновка, давно утратившая свой оригинальный цвет, а внушительные усы, свисавшие с подбородка, напоминали и самого прославленного маршала. — Тут еще закрыто.

— Я... — растерянно сказала Симха, — я поступать приехала. — И она показала вахтеру в качестве доказательства папку со своими работами.

— Поступааать... — протянул вахтер. — Так рано еще поступать, приемная комиссия только в десять утра открывается.

— Ой, — жалобно пискнула Симха. — А можно я здесь подожду, а то мне идти некуда.

— Ну, подожди, — охотно согласился вахтер. — Сядь только здесь в уголку, а то архаровцы сейчас назад прибегут и с ног тебя собьют, не ровен час.

— Это студенты? — с любопытством спросила Симха, пристраивая свой чемоданчик у ног мраморного божества. — А здесь зарядку надо делать? — продолжила распросы Симха, еле-еле сдавшая нормы ГТО первой ступени.

— Почти, — усмехнулся вахтер. — У нас тут наверху в «циркуле» — школа художественная для особо одаренных со всей страны. Они тут и живут, и учатся, а потом почти без экзаменов в институт поступают, спускаются этажом ниже и уже студенты.

— Без экзаменов? — удивилась Симха, пропустив непонятное «наверху в циркуле». — Везёт же им...

— Везёт? — недовольно переспросил вахтер. — Да, они тут целыми днями все рисуют и рисуют с малых лет. Их профессора как облупленных знают, кто на что способен. К окончанию школы уже поди как настоящие художники. Каждый год кого-то отчисляют. Если поступишь, будешь с ними учиться. А ты где готовилась-то? Сюда абы как с уроками рисования в школе не принимают!

— Почему это с уроками рисования, — обиделась Симха. — Меня Семен Лазаревич готовил. Он, между прочим, здесь учился.

— Ну, раз Семен Лазаревич, тогда другое дело, — подобрел вахтер.

— Вот, если не верите, — и Симха гордо раскрыла папку со своими рисунками. — Все, как положено: обнаженная модель, портрет с руками, голова натурщика, пейзаж, натюрморт, и красками, и карандашом.

Симха аккуратно разложила на чистом полу Риву, Залмана, Гришку с Борькой, деревянный стол у них во дворе со свежей кефалью, пупырчатыми огурцами и красно-белой редиской с веселыми зелеными хвостиками, большую кастрюлю с компотом, пузатые баклажаны с надутыми помидорами и спелые кисти черного, как ночь, и прозрачного, как слеза, винограда, зимний Ланжерон и Дачу Ковалевского весной. И целую стопку рисунков рыжего Шмона.

Входная дверь громко отворилась, и в вестибюле появились «особо одаренные».

— Петрович, ты тут новую картинную галерею открыл? Сам намалевал? — взмокшие мальчишки окружили рисунки Симхи.

— Ребята, кому селедочки с огурчиками? — высокий парень схватил рисунок и со смехом передал его одноклассникам.

— А мне компотика! А мне виноградика! А кому помидорчики? — хохоча и дурачась, ребята продолжали хватать рисунки и передавать их по кругу.

Из открытой двери резко подул свежий ветер, и по всему вестибюлю полетели рыжие коты.

— Кис-кис-кис, — дурачились школьники, ловя Шмона в разных позах.

— Петрович, она что с этим, поступать приехала? — залился громким смехом потный толстяк.

— Это специальная бумага, кулечки делать и семечки продавать, — поддержал его губастый очкарик.

— А ну-ка, стоп баловаться! — сердито прикрикнул Петрович. — Марш в «циркуль». Тоже мне, експерты!

И шумная компания, небрежно бросив на пол Симхины рисунки, умчалась вверх по лестнице.

Симха молча собрала с полу разлетевшиеся рисунки, сложила их в папку и вышла на улицу. Спустившись к воде, она снова открыла папку и, превращая каждый рисунок в кораблик, складывая так, как делали мальчишки на Большом Фонтане, отправила их в дальнее плавание. Симхе вдруг стало очень одиноко и страшно, словно вся ее смелость и детская мечта, с которой она отправилась в новую жизнь, уплыли по тяжелой речной воде вместе с бумажными корабликами. И она заплакала, беззвучно, без всхлипов и охов, и от того еще более безнадежно.

— Разрешите узнать, куда отправляется Ваша эскадра? — Симха вздрогнула и, не вытирая слез, обернулась. За ее спиной стоял молодой командир в морской форме. По одесской привычке Симха автоматически посмотрела на рукав его кителя: два средних галуна под золотой звездой.

— В Одессу, — шмыгнула носом Симха.

— Не доплывут, товарищ адмирал, — со знанием дела сказал молодой человек.

— Почему? — совершенно серьезно спросила Симха.

— Утонут раньше в пучине Ваших слез, — и командир протянул Симхе руку, помогая встать. — Разрешите представиться — старший лейтенант Сергей Головин, Балтийский флот, заместитель командира минного тральщика «Фугас», Либава.

Через полчаса Сергей уже знал все про Симху: про Фроима и Хаву, про Семена Лазаревича и Шмона, про Институт живописи и вахтера, про особо одаренных детей и про ее решение вернуться домой в Одессу. А еще через полчаса они шагали вдвоем по набережной Невы в сторону стрелки Васильевского острова: Сергей взялся показать Симхе родной город и проводить её на вокзал к вечернему поезду «Ленинград — Одесса». Его отпуск только начался и, отметившись в родном училище имени Фрунзе, до вечера он был совершенно свободен.

Они катались на трамвае по городу, на лодке по Фонтанке, ели пирожки в Летнем саду и мороженое в сквере у Казанского собора, ставшего не так давно Музеем истории религии и атеизма, забирались на колоннаду Исаакиевского собора и отдыхали на лавочке у Медного всадника. Сергей рассказывал про маму и суровое Балтийское море, про училище и погибшего в самом начале Финской кампании отца, тоже моряка, про дружный экипаж своего тральщика и про жизнь в заграничной Либаве.

На вокзал они приехали за два часа до отхода поезда.

Очередь за билетами была длинной: за шесть человек до застеклённого окошечка Симха поняла, что влюбилась окончательно и бесповоротно, за три человека Сергей сделал ей предложение, а, оказавшись прямо перед кассиршей, они дружно рассмеялись и бросились к выходу.

Зато на Главпочтамте в этот поздний час народу почти не было, и Симха, на мгновение испугавшись собственной решительности, отправила родителям телеграмму: «все хорошо тчк институт не поступаю тчк выхожу замуж тчк люблю зпт целую зпт подробности письмом тчк ваша симха», чем четыре часа спустя подняла на ноги в прямом и переносном смысле весь двор на Воровского: Хава рыдала — мейн кинд, еще совсем ребенок, а как же свадьба, хупа и обручальное кольцо неведомой пробы в виде домика с резными окошками и высокими башенками, которое Хава получила от своей мамы, а та от своей, а та... и так далее, до Бог знает, какого поколения. Единственная фамильная драгоценность хранилась подальше от любопытных глаз в самом дальнем углу комода вместе с постельным бельем и чистыми скатертями и своей формой напоминало разрушенный храм в Иерусалиме. В день свадьбы кольцо жених надевал на указательный палец невесты, ведь через него по сосудам кровь текла прямо к сердцу, обещая крепкий союз и долгую совместную жизнь. Рива утешала Хаву, Фроим собирался ехать в Ленинград бить морду этому поцу (мерзавцу), Гришка и Борька бегали за Шмоном, Гита говорила, что она так и говорила, Шейла завистливо вздыхала, Шапиро с Нёмой громко зевали, Рива транслировала последние новости лежачей Циле, Залман курил и философски молчал, то есть, все были при деле.