Про Симу. Часть 1

Сережа родился восьмимесячным, почти на четыре недели раньше срока, словно изо всех своих крошечных сил торопился поскорее увидеть белый свет. Проснувшись темным мартовским утром, Сима и подумать не могла, что уже вечером окажется на больничной койке в родильном отделении. Есть категорически не хотелось, противный ком стоял в горле, мешая дышать и говорить. Сима оделась потеплее, подвязав тяжёлый живот пуховым платком, и с трудом застегнула на расплывшейся фигуре неуклюжее пальто на двойном ватине, доставшееся от покойной свекрови. Несмотря на начало весны, погода на улице была еще совсем зимняя, с ночи подморозило, и Сима шла медленно и осторожно, боясь поскользнуться в своих потертых валенках с галошами.

Движение транспорта по Дворцовому мосту, который Сима по привычке называла Республиканским, было перекрыто милицией, и десятки людей в холодном утреннем сумраке медленно двигались в направлении Дворцовой площади, где на девять утра был назначен траурный митинг по случаю похорон товарища Сталина. На Дворцовом проезде к идущим с Васильевского острова присоединялись горожане с Адмиралтейского проспекта, наполняя главную площадь города скорбящими ленинградцами, сливаясь с людскими потоками со стороны улицы Степана Халтурина и Невского проспекта.

В плотной толпе было не так холодно, напиравшие со всех сторон люди делились своим теплом, стараясь оказаться поближе к установленным репродукторам. Ровно в девять в них что-то заскрипело, засвистело, застукало, и над площадью раздался многократно усиленный динамиками голос Председателя Совета СССР. Делая время от времени небольшие паузы, подчеркивающие значимость каждого сказанного слова, Маленков долго говорил о невосполнимой потере, которую понес весь советский народ и прогрессивное человечество, о героической жизни вождя народов, отданной делу освобождения рабочего класса от гнета эксплуататоров. После него выступали Берия и Молотов, а ровно в двенадцать часов небо над Невой задрожало от прощального салюта, траурно заревели фабричные и заводские гудки, стоящие рядом мужчины сдернули шапки, а женщины зарыдали.

— На кого ж ты нас покинул, отец родной, — хорошо поставленным голосом запричитала стоящая рядом женщина, одетая в поношенный ватник и валенки с заплатками.

— Тише ты, дура деревенская, — толкнул плакальщицу в спину худой мужчина в морском бушлате. — Чего вопишь, как резаная.

— Что-то теперь будет, — свистящим шепотом протянул инвалид, опираясь на деревянный костыль и тяжело переступая одной ногой.

— Не боись, — ответил все тот же мужчина в бушлате. — Тебе точно хуже уже не будет.

— Лишь бы войны не было, — заволновалась соседка Симы слева и начала быстро и мелко креститься.

— Товарищи, не мешайте скорбеть, — одернул говоривших солидный гражданин в пальто с каракулевым воротником и шапке с опущенными ушами, и все послушно замолчали.

От долгого стояния у Симы затекли ноги и начало ломить в пояснице. Зря она не послушалась Бэллу Петровну: ее соседка по квартире хоть и проработала всю жизнь стоматологом в районной поликлинике, советы всегда давала как опытный гинеколог. Она еще вчера предупреждала Симу, что не стоит ей на таком сроке идти на митинг, скользко на улице, да и стоять устанешь. На прошлой неделе малыш опустился совсем низко, придавил Симе какой-то нерв, и она начала прихрамывать при ходьбе, неуклюже припадая на правую ногу. Но Сима решила все-таки пойти: заведующий районной библиотекой, где она работала библиотекарем, настоятельно рекомендовал всем сотрудникам быть на Дворцовой, да и дворник, встретив вчера во дворе Симу, два раза поинтересовался, идет ли она. Дворника Егора Сима побаивалась, среди соседей ходили упорные слухи, что под изношенным ватником человека с метлой прятались погоны опасного синего цвета. А Бэлла Петровна не пошла, и, выйдя в парадное проводить Симу, смело сказала, что в следующий раз она планирует посетить только свои похороны, с нее хватит, нахоронилась за последние двенадцать лет, а товарищу Сталину будет от ее присутствия уже ни жарко, ни холодно. Правда, последние слова Бэлла Петровна произнесла, сильно понизив звонкий, как у молодой девушки, голос, прислушавшись к звукам, доносившимся из соседней квартиры.

Когда на площади стихли последние гудки, люди стали расходиться, и Сима заторопилась к мосту, стараясь, чтобы ее случайно не толкнули. Она не дошла и до половины Дворцового, как почувствовала резкую боль, словно кто-то пырнул ее ножом прямо в живот, а по ногам потекла теплая жидкость, намочив и толстые рейтузы, и колючие чулки. Сима сделала еще несколько шагов, и приступ повторился. «Схватки», — догадалась Сима и удивилась: Бэлла Петровна учила ее, что сначала схватки будут примерно раз в час, потом раз в полчаса, а когда начнут повторяться каждые двадцать минут, тогда и надо вызывать карету скорой помощи. А тут тебе никаких двадцати минут, еще три шага и резкая боль снова скрутила ее горячим жгутом. Опираясь на ледяные перила моста, сдерживая стон, Сима с трудом добрела до здания Кунсткамеры и, почти теряя сознание, опустилась на ступеньки прямо в грязную снежную жижу. Сквозь страх и боль, она увидела, как бежит к ней на помощь милиционер, свистя изо всех сил в свисток, как ниоткуда появилась машина с красным крестом на боку, и люди в белых халатах уложили ее на носилки, а потом внесли в большое старинное здание, переложили на каталку, и, стягивая с нее на ходу мокрые рейтузы и чулки с резиновыми подвязками, бегом повезли в операционную. Над ее головой вдруг ярким светом зажглась стоглазая лампа, стало нестерпимо светло, Сима зажмурила глаза и потеряла сознание.

Малыша принесли в палату к Симе только на третий день, она уже испереживалась, пробираясь по десять раз на дню по гулким, с мраморными полами и лепными потолками, коридорам бывшего Повивального института на Менделеевской линии в отделение, где стройными рядами, маленькими солдатиками, лежали туго спелёнутые новорожденные. Строгие сестры ругались и норовили выгнать Симу из отделения, да и разглядеть за матовым стеклом крошечные личики было невозможно, но Сима была уверена, что ее материнское сердце обязательно ёкнет, когда она увидит своего сына.

— Красавец, — одобрительно сказала полная румяная нянечка, торжественно вручая Симе драгоценный сверток в красном байковом одеяльце. — Повезло тебе, мамаша, что почти у нашего порога надумала рожать, в другое место и не довезли бы. У тебя и тазовое предлежание, и обвитие пуповиной, весь букет... Сам профессор Краснов спасать прибежал, у нас все-таки Институт акушерства и гинекологии, а не какой-нибудь районный роддом. Еле-еле откачали, и мальца сохранили.

Сима осторожно взяла в руки невесомый сверток и прижала его к лицу: маленькое сокровище пахло счастьем, покоем и беззащитностью.

— Назовешь-то как? Небось, Иосифом? — поинтересовался нянечка, прикладывая к глазам, вмиг наполнившимися слезами, кусочек марли.

— Почему Иосифом? — удивилась Сима, расстегивая на груди застиранный фланелевый халат в блеклых цветочках.

— Ну, как же, в такой день родился, — ответила нянечка, подозрительно глядя на Симу.

— Сережей назову, — твердо сказала Сима.

— А это в честь кого? — поинтересовалась любопытная соседка по палате, поудобнее пристраивая для кормления новорожденную дочку. Сима на мгновение задумалась.

— В честь Кирова, Сергея Мироновича, — ответила Сима, стараясь избежать дальнейшего допроса, и приложила к груди крошечный кулёчек.

Малыш засопел, завозился и, не открывая глаз, зачмокал, пытаясь поймать сосок. Его розовое личико было таким безмятежно спокойным, таким родным, что Сима почувствовала, как у нее защипало в носу, и выступили слезы захлестнувшего ее умиления. «Ну, вот, — подумала Сима, — теперь я не одна, нас теперь двое». И наклонившись к розовому ушку, выглянувшему из туго повязанной белой косынки, тихо запела:

Баю — баю — баюшки,

Да прискакали заюшки

Люли — люли — люлюшки,

Да прилетели гулюшки.

Стали гули гулевать

Да стал мой милый засыпать.

 

***********

Симха появилась на свет ровно через девять месяцев после свадьбы Фроима и Хавы. Гости еще с удовольствием вспоминали, как хупа чуть не свалилась на головы новобрачных из-за сильного порыва ветра, как подвыпившие оркестранты, прибывшие прямо с митинга по случаю очередной годовщины со дня рождения Карла Либкнетха, бойко заиграли «Наш паровоз, вперед лети» вместо «Мицвы», а приглашенный раввин из еще не закрытой синагоги на Разумовского заснул, читая ктубу, как изрядно потяжелевшую Хаву с заранее собранной корзинкой уже повели в больницу. Из роддома в маленький одесский дворик, пахнущий чистым бельем, свежей кефалью и жареными бычками, украшенный деревянными верандами и балкончиками, на которых варили варенье, купали детей, чистили рыбу, ругались и мирились, сплетничали и веселились, Симху торжественно привезли на извозчике: впереди на козлах гордо восседал счастливый отец, повязавший ради такого случая большой розовый бант на хвост своей кобылы, а сзади, придерживая на ухабах и неровностях Молдаванки пышную грудь, сидела молодая мать с аккуратным «конвертом» на коленях. День был воскресный, и встречать их высыпали все соседи: и сапожник Нема с женой Гитой, и тетя Рива, вернувшаяся с Привоза, где она торговала рыбой, сколько она сама себя помнила, и любопытное семейство Шапиро, портного со стажем, шить брюки к которому еще до переворота приезжал сам полицмейстер, и Йоська- поэт, строчивший репортажи в главную газету города «Одесский коммунист», и активистка-комсомолка Зиссель Блюм, ставшая недавно Зинаидой Блюмовой, и даже сам Залман, сидевший в тюрьме первый раз еще при Александре III за большую любовь к чужим драгоценностям и кошелькам. Не было только Шейлы, дородной барышни неопределенного возраста и занятий, в надежном «перманенте» и ярких румянах, застрявшей где-то на полдороге от девушки на выданье к старой деве.

Как добрые феи из сказки «Спящая красавица», соседи дружно обступили корзинку, в который мирно посапывала новая жительница Малой Арнаутской. Фроим развернул пеленку и гордо продемонстрировал дочку.

— Вос а шейнкайт (какая красавица), — причмокнув губами, сказал Фея Нема и грустно посмотрел на бездетную жену Гиту.

— Гройсе глик (большое счастье), — сказала Гита и грустно посмотрела на Фею Нему.

— Киндэрлах (дети), — крикнула старая Циля, теща Феи Шапиро-старшего своим внукам, Шапиро-младшим, бурно радующимся появлению в скором времени новому товарищу по шумным играм. — Хватит делать гвалд, у мене сейчас от вас таки будет грэпц (отрыжка).

— Аби гэзунт ( главное, здоровье), — вздохнул Фея Шапиро, обращаясь то ли к своим детям, то ли к малышке, то ли к тёще, и осторожно потыкал исколотым иголкой пальцем красную щечку малышки.

— Товарищи, я всех вас поздравляю с рождением нового советского гражданина, вернее, гражданки, — председательским голосом объявила Фея Зинаида, бывшая Зиссель.

— Вы, конечно, Хава, на мине можете обижаться, — разочаровано протянула Фея Рива, сплевывая шелуху от семечки, — но что-то она не похожа ни на вас, ни на Фроима.

— Я дико извиняюсь, Рива, — возмутилась Хава, — но вы, Рива, таки большая клачкэ (сплетница), самая большая на Малой Арнаутской.

— Еще один такой кунц (шутка), Рива, — вписался за честь семьи Фроим, — и всю оставшуюся жизнь ты будешь возить рыбу на Привоз не в моем экипаже, а на своем тохесе (попе).

— Фроим, не будьте нудником(занудой), — подал голос Фея Нёма, — у вас такой день, такой праздник.

— Хочу всем напомнить, -продолжила митинг Фея Зиссель, — что наша улица теперь носит имя товарища Воровского, подло убитого врагами Советской власти. Ведь так, товарищ Йосиф?

— Так, — обреченно согласился Фея Йоська-поэт, не к месту вспомнив, что за статью, посвященную убитому в Лозанне дипломату, вместо обещанных трех рублей ему заплатили в редакции только один рубль пятьдесят копеек, коварно мотивируя тем, что половину газетной страницы занял портрет в траурной рамке. А ведь на недоданный рубль с полтинником можно было купить столько всего замечательного: целый килограмм колбасы второго сорта, хлеб, чай, сахар, а еще и пригласить на оставшиеся в кино на «На красных дьяволят» корректора Любочку и даже угостить даму мороженым.

— Ой, вэй из мир (о, боже), — ехидно удивился Фея Залман, — а я думал, в честь меня?!

— Залман, вы лучше придержите свой тцунг (язык), — посоветовал осторожный Фей Нема, — что-то мине не кажется, что при новой власти сидеть приятнее, чем при старой.

— Фроим, стесняюсь спросить, у вас уже будет имя для этой кляйн мейдель (малышки)? — вспомнила о главном событии дворовой жизни Гита.

— Вот, — слово снова взяла активистка Зиссель, доставая из кармана листок бумаги. — Я тут выбрала имена, достойные новой жизни, которую будет строить эта маленькая девочка. Например, — и Зиссель с выражением зачитала, — Роблена, Ревмира, Даздаперма.

На последнем слове Фея Рива подавилась шелухой и натужно закашляла.

— Дазда... вос (что)? — ошалело переспросил Фроим.

— Даздаперма, — отчеканила Зиссель, — а полностью: Да здравствует Первое мая! Ваша дочь, Фроим, будет шагать в ногу со временем к победе коммунизма!

— А файг (фигу тебе), Зиссель, — вполне миролюбиво, но твердо сказал Фроим и скрутил несложную комбинацию из трех пальцев в подтвержение своих слов. — Она таки будет шагать туда, куда ей скажут папа с мамой.

— Может быть, Октябрина? — в поисках мира и компромисса предложил более благозвучное имя Йоська-поэт.

— Нет, вы только посмотрите, — возмутился Фроим. — Каждый пишер (сопляк) будет мине советовать, как мине назвать мою дочь!

— Иц рикхтик (правильно), Фроим, — одобрительно кивнул Залман и закурил.

— Обойдемся без кибицэров (непрошенный советчик), — не унимался Фроим, вытирая на лбу выступивший от возмущения пот. — Правда, Хава?

— Мир велн руфн ир Симха, — ответила Хава, доставая из расстегнутой блузки полную белую грудь и прикладывая к ней проснувшуюся дочку. — Мы назовем ее Симха. Имя Симха значит радость.

И Фей Шапиро запел Мишеберах: «Пусть тот, кто дает силы всему живому, кто благословил тех, кто был перед нами, поможет нам найти силы и отвагу для того, чтобы принести благословение в нашу жизнь! »

 

*********

Рисовать Симха начала раньше, чем говорить. Покачиваясь на нетвердо стоящих ножках, она подняла с земли маленький уголек, выпавший из жаровни, на которой жена Шапиро Фира готовила для своего большого семейства чолнт(жаркое) из куриных потрошков с пряностями, перцем и фасолью, и крепко держа его своими толстыми пальчиками, нарисовала на свежепобеленной стене каменной пристройки Залмана большой круг, потом пририсовала к нему круг поменьше с ушками, глазками, длинными усами и громко сказала свое первое слово: «Кися». Рыжий бандит по кличке Шмон, как заправский натурщик, развалился на колченогом стуле, грея на осеннем солнце свои упитанные бока. Кошачий красавец обосновался во дворе год назад, увязавшись за Ривой по дороге с Привоза, привлеченный аппетитным рыбным запахом, исходящим из всех уголков пышного тела Ревекки. Особенно благоухал необъятный бюст, на котором умещалось ровно два килограмма бычков, позволяя обслуживать покупателей быстро и без всяких там гирь. На Привозе Риву называли " Мадам кай унд шпай«, что означало на идише «жуй и плюйся» — именно такой совет выдавала Ревекка покупателям, когда те жаловались на излишнюю костлявость этой типично одесской рыбки. Характера Шмон был вольного, независимого, никого не боялся, мышей не ловил, воробьев не пугал, криков и забав Шапиро-младших не одобрял, признавая лишь авторитет Залмана. Весь день кот бродил по шумным улицам Молдаванки по своим делам, дисциплинировано появляясь лишь к ужину в восемь вечера, за что и получил свое прозвище. Ровно в восемь вечера, а на иврите восемь это «шмон», во времена лихой молодости Залмана в тюремную камеру с ежедневным досмотром являлись охранники.

Столь рано проявившейся талант Симхи вызвал среди соседей невероятное оживление, и с этого дня она получала в подарок кисточки и краски, карандаши и ластики. И Симха рисовала. На альбомных листах и на обратной стороне жировок за свет, между абзацами на свободных местах газет и журналов, на большом деревянном столе во дворе и даже на упавших с веревки и принадлежащих Шейле панталонах необъятного размера и призывно-салатового цвета. На стенах их дома расцветали экзотические цветы, яркие диковинные птицы и по морской глади плыли пиратские шхуны. С первого класса после занятий она бежала в художественную школу, а нарисованные ею портреты родных и знакомых, морские пейзажи Ланжерона и Аркадии, натюрморты со свежей рыбой, фруктами и другими дарами Привоза и Староконного рынка занимали все свободное место в небольшой квартирке, где жила Симха с родителями и двумя младшими братьями, близняшками Гришкой и Борькой. А несколько ее работ даже отправили на конкурс рисунков в Ленинград, откуда Симхе прислали Почетную грамоту и набор акварели завода художественных красок на Черной речке, а её иллюстрации к сказке Самуила Маршака «Кошкин дом» напечатали в журнале «Мурзилка».

«Живопись — это не просто механическое изображение действительности», — учил Симху преподаватель Семен Лазаревич. — «Каждая твоя работа должна звучать и являть миру её автора и его душу. В любом искусстве содержание всегда важнее формы». И она очень старалась, чтобы даже из самого простого натюрморта со спелыми помидорами, изумрудной петрушкой и фиолетовыми баклажанами широко открытыми глазами глядела на мир Симха Спивак.

Как и когда-то встречать из роддома, провожать ее учиться в Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры вышли все соседи. Почти все. Не было тещи Шапиро Цили, вернее она была, но как бы не совсем: после инсульта её разбил паралич, и теперь она неподвижно лежала на кровати с металлическими шарами на спинке в изголовье — летом во дворе, а с осени, тепло укутанная в пять одеял, на веранде второго этажа, продолжая таким образом участвовать в общей жизни. Еще не было детей Шапиро, которые из Шапиро-младших уже превратились в Шапиро-взрослых и разъехались по стране, и Йоськи-поэта, и Зиссель.

Зато была неувядаемая Шейла, превратившаяся с годами благодаря пергидроли в яркую блондинку, но так и не нашедшую своего глубоко личного счастья.