Пушкинские уроки. Карамзин?
В день рождения Пушкина решил разместить здесь этот текст. В дальнейшем к теме отношений Пушкина и Карамзина собираюсь обращаться еще не раз.
Есть вот такой портрет Мефистофеля в рукописи "Евгения Онегина".
И есть такой рисунок из рукописи "Бориса Годунова", который атрибутируют как портрет Н.М. Карамзина.
Не сказал бы, что сходство этого профиля с Карамзиным вполне очевидно, но атрибуция логична, поскольку он изображен на полях сцены "Ночь. Келья в Чудовом монастыре". Летописец Пимен, как было неоднократно отмечено, многими чертами ассоциируется с великим историографом.
Любопытно, что внизу того же листа Пушкин изобразил группу бесов. Это еще один аргумент в пользу того, что между бесом из черновика ЕО и профилем Карамзина (?) есть связь.
Кстати, в одном из бесов угадываются черты филина, в этом образе "новаторы" часто выводили А.С. Шишкова, предводителя "архаистов" и вечного оппонента Карамзина.
Каким мог быть повод для сближения Карамзина с Мефистофелем, если оно действительно имело место?
Скорее всего, война "архаистов" с "новаторами". Как писал Б.М. Гаспаров, "архаисты представляли себе и изображали своих противников - в основном совершенно незаслуженно, часто вопреки очевидности - носителями разрушительного начала, проводниками безверия...." Словом, демонизировали Карамзина и карамзинистов.
Может быть, над этой т.з. Пушкин и иронизировал.
Но есть в том же "Борисе Годунове" любопытное место, которое тоже имеет отношение к теме "Карамзин-соблазнитель" и представляет ее, как кажется, в несколько ином аспекте.
Речь идет о сцене «Краков. Дом Вишневецкого».
Сцена открывается словами Самозванца, пытающегося развеять какие-то сомнения собеседника, прозвучавшие перед этим. Затем иезуит Черниковский, видимо, удовлетворенный ответом, напоминает Лжедмитрию о «духовном долге», который должен руководить его действиями. Рассказывая в «Истории Государства Российского» о переговорах Гришки Отрепьева с иезуитами, Карамзин основное внимание уделил роли в них папского нунция Рангони. Николай Черниховский и Андрей Лавицкий названы только в примечаниях.
Внимание к этому фрагменту привлекает также его необычная строфика. Слова Самозванца и слова Черниковского построены как симметричные строфы: речь первого и речь второго содержат по восемь стихов, из которых первые четыре рифмуются между собой, следующие четыре написаны белым стихом: АбАбХхХх, ВгВгХхХх. Принцип чередования рифмующихся и не рифмующихся стихов здесь ясен: в первых четверостишиях звучит «пафосная», риторически окрашенная речь на публику, во вторых четверостишиях следует «прозаический» комментарий, своего рода циничные реплики в сторону, разоблачающие «рифмованное притворство». Далее в этой сцене нет рифмующихся стихов и подобного строфического построения диалогов.
Объяснить причину выделенности данного фрагмента может его перекличка с первыми двумя строфами оды Карамзина «На торжественное коронование его императорского величества Александра I, самодержца всероссийского» (1801):
Пушкин
Самозванец.
Нет, мой отец, не будет затрудненья;
Я знаю дух народа моего;
В нем набожность не знает исступленья:
Ему священ пример царя его.
Всегда, к тому ж, терпимость равнодушна.
Ручаюсь я, что прежде двух годов
Весь мой народ, вся северная церковь
Признают власть наместника Петра.
Pater.
Вспомоществуй тебе святый Игнатий,
Когда придут иные времена.
А между тем небесной благодати
Таи в душе, царевич, семена.
Притворствовать пред оглашенным светом
Нам иногда духовный долг велит;
Твои слова, деянья судят люди,
Намеренья единый видит Бог.
Карамзин
Россия! торжествуй со славой!
Се юный царь, краса людей,
Приял венец и скиптр с державой,
Чтоб быть примером для царей!
Восстань, ликуй, народ великий!
Блистай, веселие сердец!
Любовью отдан сей венец.
Гремите, радостные лики:
«Монарх и подданный его
В душе желают одного!»
Сколь трудно править самовластно
И небу лишь отчет давать!
Но сколь велико и прекрасно
Делами богу подражать!
Его веленьям нет препоны;
Но он, творя, благотворит.
Он может всё, но свято чтит
Его ж премудрости законы —
И Феб в сиянии своем
Течет всегда одним путем.
Сознательная ориентация Пушкина на оду Карамзина здесь очевидна. Центральная в монологе Самозванца тема «примера царя для своего народа» находит соответствие в мотиве «примера для царей» и мотиве «единодушия монарха и его подданных». Центральный в монологе Черниковского мотив «ответственности монарха за свои деяния перед высшими силами» отчетливо перекликается с начальными стихами второй строфы. Бросается в глаза и сходство ситуаций: Карамзин наставляет только что коронованного Александра I – Черниковский дает советы Григорию Отрепьеву, признанному польской верхушкой законным русским царем. Эта параллель объясняет выбор Пушкиным именно Черниковского из числа названных в «Истории Государства Российского» иезуитов. «Карамзины происходили от татарского князька Кара-Мурзы...» . «Кара» в переводе означает «черный». По видимому, Пушкин изменил карамзинскую транскрипцию фамилии иезуита Черниховский на Черниковский, чтобы очевиднее стала ее этимологическая связь со словом «черный».
Таким образом, в диалоге Самозванца и patera Черниковского содержится целая система отсылок к оде Карамзина «На торжественное коронование»: строфическое построение диалога; расположение его в начале сцены, соответствующие расположению начальных строф карамзинской оды; распределение реминисценций: в словах Самозванца – с первой карамзинской строфой, в словах Черниковского – со второй; сходство ситуаций, изображенной в трагедии и определяющей коммуникативную направленность стихотворения; выбор персонажа с аллюзионной фамилией.
Знаменательно в этом плане, что, как было отмечено Г.А. Лескисом, Пимен и Черниковский со-противопоставлены друг другу в пушкинской трагедии: «Пимен выше и вне земных страстей, корысти и тревог; став монахом, он посвятил свою жизнь "исполнению" "долга", "завещанного от Бога", – правдиво, в меру своего знания и разумения, записывает он для "потомков" "земли родной минувшую судьбу" – и его высокий подвиг внушает уважение даже склонному "мирским суетам" Григорию. Ему антитетичен сменивший его в роли духовного пастыря Григория католический священник иезуит Черниковский, наставляющий своего новообращенного духовного сына (Самозванец у Пушкина втайне принял католичество) "притворствовать пред оглашенным светом" якобы во имя "духовного долга", а попросту ради расширения земной власти римского "наместника Петра"...»
Словом, Черниковский, за которым у Пушкина, вероятно, стоит Карамзин, явно выступает в роли соблазнителя, а не духовного учителя.
