«Есть по Чуйскому тракту дорога...» ©
Слова этой сентиментальной, давно забытой дворовой песни из детства застряли в голове в минувшие выходные, как мясные волокна между зубами. Бесхитростное повествование о любви бийского шофёра, водившего грузовик «АМО», к девушке Рае, управлявшей трёхтонным «Фордом». и их печальной гонке, раз за разом всплывали в памяти во время поездки с дачи. «...много ездит по ней шоферов. Там один был отчаянный шофер, звали Колька его, Снегирёв». © Завершилась история гонки, напомню, печально. Гонористая Рая пообещала дерзкому свою любовь, если его «АМО» обгонит её «Форд». Дитя отечественного автопрома обогнало-таки американца, но удача отвернулась от влюблённого шофёра тридцатых годов. Его машина упала в бурные воды реки Чуи и сия пучина поглотила ея в один момент. © В общем, он умер. Почему, можно задать справедливый вопрос, эта песня вспомнилась автору этих строк? Видите ли, вот в чём дело. В конце песни в ней поётся следующее:
С поворотом не справилась «АМО»,
И упала вдруг в воду реки
Так погиб Снегирёв в волнах Чуи
Не спросив у Раисы руки...
Люди память воздали шофёру:
Он удачу в любви не познал,
На могиле — разбитая фара
И от АМО погнутый штурвал...
Именно упоминание этого посмертного памятного знака на месте гибели Ромео с Чуйского тракта и оказалось своеобразным триггером.
В позапрошлые выходные, проезжая по рокадной дороге от Невы в сторону залива и Гатчины, обнаружил, что ремонт этой дороги начался и идёт похвальными темпами. Полотно — зеркало. Придорожные канавы углублены и почищены. Склоны их уже радостно зеленеют. Обочины — петергофский парк. Но словно бы чего-то не хватает. Ба! Точно! С обочин, с опушки леса, с пустыря у ж/д переезда пропали последние самопальные кенотафы. Такие, знаете, цементные чушки, с воткнутым автомобильным рулём и пластиковыми цветочками. Ну или с опоясывающей бетон мотоциклетной цепью. Рождённые воображением и кошельком родственников и друзей, разбившегося на этом месте, водителя. Или пассажира. Или сбитого пешехода. На участке длиной примерно в тридцать километров, их было больше десятка. Полузаброшенные, грязные детища скорби и её таких вот материализовавшихся проявлений. Никогда, ни разу не видел кого-то, к этим надолбам приходящим.
Неподалёку от поворота к нашему посёлку, в 90-м году, была установлена такая конструкция. Девятнадцатилетний парень с соседней улицы, сын крупного советского портового руководителя, во время ночной пьянки с приятелями обнаружил, что выпивка и сигареты закончились. Сел за руль папиной личной «Волги» и помчался с приятелем и парой девок румяных за бухлом, в Кировск. На «пьяный» угол при тамошней гостинице. Шёл сильный дождь. На огромной скорости не справился с управлением и сбил насмерть идущую по тропинке у обочины беременную женщину с маленькой дочкой. Машина слетела в канаву. Алкопилот погиб. Экипаж выжил с разными степенями повреждений. Так вот уже дня через три, у канавы, стоял кенотаф, декорированный рулём с какими-то запчастями и, почему-то, массивными звеньями корабельной цепи. С выгравированным портретом виновника торж... аварии, закончившейся смертью троих неповинных людей — родившихся и так и не родившегося. Со всякими вырезанными штихелем на бронзовой табличке, словами, типа: «Сыночек, скорбим... безвременно... злой рок...» и всякое такое. И сигареты со стаканом водки на «памятнике». (Которые «сыночек», видишь ли, так и не купил! Сюр! «Чёрный юмор» какой-то.) В посёлке знали этого сыночка как редкостного дегенерата, так что скорби не было, кроме, может, у прихвостней-собутыльников. У женщины же остался десятилетний сын. И муж. У которого хватило человечности и такта не раскурочивать аморальный мемориал убийце.
Но в середине девяностых природа взяла своё и бронзовая табличка вместе с деталями чёрного металла была срезана и утекла в какую-то скупку. Дольше всех продержался руль. Но вот теперь, благодаря дорожным работам, исчез и он вместе с бетонной чушкой. Эта тема была затронута в беседе с парой соседей и они признались, что довольны этим исчезновением. Как и демонтажом всех прочих «мемориалов» по трассе, начавших появляться с самого конца восьмидесятых годов. Один признался, что так и не привык к ним — иногда отвлекался от трассы и невольно провожал их глазами, проезжая мимо. Впечатлительный слишком. Настроение портилось, а ещё и брат у него когда-то на мотоцикле разбился. Хотел бы, мол думать о бренности существования не принудительно, а по желанию. В специально отведённом для этого месте. Сердце болит. Другой заявил, что и нормальные кладбища-то недолюбливает, а тут словно их филиал из-за каждого куста выступает. И венки эти пластмассовые, выцветшие, на деревьях... Едешь, мол, через красивый лес, зелень весенняя, глаз радуется, сердце и мотор поют — а тут — бац! Ну что теперь, на месте падения каждого выпрыгнувшего из окна наркомана мемориальную плиту ставить? На газоне жилого дома? У них в городском дворе недавно крест из спинки старого стула соседка (не родственники!) такого прыгуна, в землю вколотила и убрать дворнику не позволяет, хоть соседи скулят и возмущаются. Не желая такое каждый день из окна видеть, встречая рассветы нового дня жизни. Или буёк памятный организовывать на воде пруда, где кто-то утонул? И здесь же, на берегу, у уреза воды, - плиту со всеми данными. А вдруг прохожие буёк не разглядят и трагичность места не оценят? А ещё можно на медвежьей клетке, в передвижном зоопарке, табличку памятную разместить:
«Здесь был разодран медведем блогер и тик-токер, выполнивший свой социальный долг и, из информационного человеколюбия, засунувший руку в клетку ради своего последнего хорошего снимка».
Неважно, что у всех упомянутых несчастных, есть своя, персональная, могила и памятник на кладбище. (Ну, может, кроме утопленника, если его тело так и не было найдено. Но для такого прискорбного случая есть «настоящие», кладбищенские кенотафы.) Не важно. Ведь можно же и табличку присобачить, добавив и без того грустной пьесе драматичности, расширив невольную аудиторию. Лишней же не будет и пафоса прибавится.
Во всей этой истории видится, пожалуй, желание родных и близких уравнять память о своей утрате с, к примеру, воинскими памятниками. Или с теми временами столетней давности, когда сам факт отважного управления примитивным автомобилем или фанерным аэропланом-самолётом выглядел геройским поступком отважного человека. Которым и устанавливало общество памятники в случае их гибели. Иногда на месте их гибели. Посмертно же возвеличить в глазах общества человека, просто перемещавшегося из пункта А в пункт Б, при развитии нынешних технических средств и техники, это как-то... Иногда, вдобавок, это перемещение происходит и с личными «отягчающими» обстоятельствами. Типа алкогольного и наркоопьянения. Или неких сладострастных утех не ко времени у пар с низкой социальной ответственностью. Обстоятельства, потворствующим исполнению воли злого рока.
И вы знаете, порой кажется, что через такие лазейки, смерть выползает в наш яркий и живой, пусть и не совершенный, мир. А пока что хочется Жизни. Танатос пусть локализуется в специально отведённых для этого местах. Не стоит ему глаза водителям мозолить. Хотя, и «мементо мори» никто не отменял. Ведь в «европах» выставляют же у дорог чёрные ростовые силуэты в тех местах, где регулярно сбивают пешеходов. Но то силуэты, а не фальшивые двери в Аид. Катаешься вот так по дорогам страны, а с обочин на тебя та, костлявая, с косой, из игрушечных надгробий таращится. Кстати, психологи считают, что такие придорожные кенотафы — памятники не погибшему, а катастрофе. Постигшей даже не его, а близких. Тем более что по старозаветным верованиям, душа усопшего ещё долго приходит на место своего выхода из тела.
Вот и тянут родственников архаичные приветы подсознания поминать душу именно здесь, а не на кладбище. В этой близкой к корням сельской местности. Ведь в городе, на каком-нибудь, скажем, Невском проспекте или Тверской улице такого мемориала для поминок не установишь. Это, вполне возможно, языческая складка мировосприятия им такое подсказывает. Ещё пещерных охотников и собирателей. Но при этом, однако, никто не воздвигает памятную стелу у себя дома. На том месте жилища, где любимого дедушку зашибло упавшим с антресолей старым, нерабочим, лодочным мотором. Или, скажем, на тех квадратных метрах, где стояла бабушкина кровать, на которой бабуся скончалась. Что в городской квартире, что в деревенской избе. Не воздвигают, нет. Так, за столом или на кладбище поминают. Или просто в храме своей души. И это, пожалуй, не кажется таким уж неправильным.