Бескрылые птицы Союза. Часть 2. Как правильно пить «Слезу монашки»

Мы потеем, таская ящики целый час, пока не наступает полная тьма. А затем, курим у крыльца, запивая табачный дым «Слезой монашки». А еще чуть позже проваливаемся в сон: будущий миллионер с комфортом устраивается на сдвинутых табуретах и еще долго там ворочается, бормоча что-то под нос. Что-то напоминающее:

тридцать процентов маржи за минусом издержек на доработку...

товарное обращение...

коэффициент эластичности...

балансовый метод...

операционная маржа...

Под эти тихие молитвы я засыпаю. Мне снится Советский Союз. Пионеры с горнами, которые почему-то пиздят Саню за просроченную кукумарию. Мне хочется крикнуть им, что они бьют не того, что бить надо Махмудку, но, как и бывает в кошмарах, я не могу раскрыть рта.

От бессилия я немного ворочаюсь в сумерках, пролившихся сквозь оконные переплеты, а потом мне начинают сниться проводы. Больничный двор и торжественное построение.

— Вэ! — говорит Махмудка и принимается махать руками. — Вэ! Вэ! Вэ!

Пока вождь толкает речь, хлебонафты переминаются у крылатой машины. Все при полной боевой. У Пети «Чемодана» в руках записная книжка за спиной рюкзак, товарищ Горошко в защитной шапочке из фольги, вид Вени Чурова вызывает содрогание средней степени. Тот ежится в больничной пижаме. Видно, что сегодня нейтронная звезда в фазе покоя.

— Вэ! — заканчивает Махмудка и командует посадку. Я переворачиваюсь на другой бок, во сне ко мне подходит бабка Агаповна.

— Прощай, пушистик, — она грустно обнимает меня, прижимает к впалой груди. — Не держи зла.

— Бабушка, хотите заработать? — встревает из ниоткуда Саня, пытаясьвцепиться в подножку ушедшего поезда.

— Совсем дурак, что ли? — мирно ответствует отбывающая. — Не видишь, уезжаю я.

—Куда? — глупо переспрашивает он.

— На кудыкину гору, — озлобляется Агаповна, — ты, Чиполлино, отошел бы. Момент портишь. Не видишь, уезжаю навсегда.

Бравое воинство хлопает дверьми буханки, устраиваясь перед долгим полетом. На земле сиротливо остаются две вязанки книг, которые, взявший на себя обязанности штурмана Петя, наотрез отказался грузить.

— Тангаж нарушат, — жестко аргументирует он, под гневные вопли гражданина Горошко. — Угробить нас хочешь, ирод?

— Сам ирод, — возмущается тот. — Без Бальмонта я никуда не полечу. Что мне читать в дороге?

— Газеты

— Их нет!

— В аэропорту купишь.

— Сам купишь, — едко парирует противник.

— Поехали! — командует Петя, взмахом руки прерывая переговоры и хлеболет, выпустив клуб черного дыма, дергается с места.

***

У духоспасительной «Слезы Монашки» адово послевкусие. Как и любая духовная практика, напиток истинных демиургов требует к себе уважительного отношения. В отличие от обычной «табуретовки» чтобы открыть глаза после нее — необходим специальный ритуал, несоблюдение которого унесло бессчетное количество жизней отщепенцев и еретиков. Здесь нужна тщательная подготовка. Полное спокойствие, отрешенность от внешнего мира и аскеза. Иначе соединившись с утренним светом, «Слеза» взорвется в голове и унесет тебя в послезавтра. При открытии глаз важна последовательность действий, тщательно выведенная поколениями выживших.

Во-первых, проснувшись, необходимо нашарить между окурками, хлебными крошками и обрывками вчерашней колбасы недопитый остаток. Мизерную долю спасительной амброзии. Недопитый остаток — твой первый шаг к спасению.

Во-вторых, влить в себя точно отмеренную мудрецами дозу. Ни больше, ни меньше. Чуть больше и тебя захватят медихлорианы и тогда ты труп еще на сутки. Чуть меньше и целебный эффект никогда не наступит.

Некоторые смельчаки осаживают «Слезу монашки» пивом или настойкой боярышника, но это крайне неосмотрительно. Взять, к примеру, потомственного еретика Прохора, который теперь обходит фиолетовый напиток духоборцев стороной. Нарушив рецептуру, лохматый санитар поимел два дня нескончаемых мук. Паралича рук, ног и восприятия мира, проведя время до того момента, пока «Слеза» окончательно не покинула его организм в гостях у Сатаны. Вернувшись из путешествия, он матерно выражался, выразительно двигая растрепанной бородой, вращал глазами, угрожал найти создателей амброзии, отпиздить нас с Саней, милейшего главврача Марка Моисеевича и гражданина Горошко. Впрочем, ни одна из его угроз так и не была реализована. К вечеру Прохор уже лечился незатейливой «табуретовкой».

— Придурки, — бормотал он. — Такое можно пить только на собственных похоронах.

На что я пожимал плечами. К «Слезе монашки» надо привыкнуть, либо не употреблять ее совсем. Другого не дано.

— Доброе утро, — хрипит Саня из розовой тьмы за шторками моих век.

— Доброе, Сань, — отвечаю я, чувствуя, как по жилам растекается фиолетовое пламя. Потом я открываю глаза. Солнце нахально лезет в сторожку, словно только что окончательно сошло с ума. Вселенная идет волнами, я наблюдаю ее тепловое расширение, вращаясь по орбите вокруг желтого карлика спектрального класса ДжиДваВи со скоростью тридцать километров в секунду. 

— Есть попить? — спрашивает мой друг.

— В чайнике, кипяченая, — каркаю я. Фиолетовое пламя встречает медихлориан в моей крови и гаснет, окончательно возвращая меня к жизни. Одуревшие демоны просыпаются и желают мне доброго утра.

— У нас все консервы спиздили, — грустно оповещает меня Саня. Я бросаю на него взгляд. Выглядит он как Виннету сын Инчучуна, у которого злые бледнолицые подрезали томагавк и набедренную повязку. Волосы торчат во все стороны, в глазах печали этого сектора Галактики.

Сквозь тьму прошлого я философски хмыкаю, потому что предполагаю, кто виноват. О чем ему сообщаю. Мой друг пытается немедленно организовать следствие и погоню. Ни то, ни другое, конечно же, не случается. К гравитации после «Слезы монашки» еще стоит привыкнуть. Приходится принять еще пару стаканов эликсира для компенсации и выравнивания давления атмосферы.

— Идиоты твои, — зачем то обвиняет он меня. — Нафига оно им нужно?

— Как зачем? Питаться будут в пути.

— Дурдом у вас тут, — совершенно справедливо определяет Саня, — какой путь? Дальше трассы они не уедут.

В ответ я киваю, дурдом не то слово, хотя по поводу трассы сильно сомневаюсь. Зная Махмудку, могу предположить, что тот сможет дотянуть до священной цели, чего бы оно ни стоило. Все равно тут ему делать нечего. Нет ему здесь жизни, как ни крути. Мы немного спорим, стоит ли Советский Союз таких усилий, но нас прерывают.

Дверь в сторожку оглушительно хлопает, летят куски штукатурки от косяка.

— Что? — орет образовавшийся в дверном проеме Прохор. Застилающая солнечный свет огромная фигура в нелепом одеянии, состоящим из розовых велосипедок и короткой майки с надписью «Все бабы бляди, а я королева!»..

— Что? — в унисон отвечаем ему мы.

— Махмудка на буханке сдрыснул! Халат мой украли! Брюки украли! Рубашку украли! — Объявляет скорбные вести бородатый герольд. — И эти гуинплены с ним! Кстати как правильно, гуинплены или игуанодоны?

Пока мы с Саней ищем подходящий ответ, он стремительно садится за стол и от чувств и тревог неосмотрительно нахлобучивает остатки дармовой амброзии, что незамедлительно открывает портал в другой мир. Куда борода, не отходя от кассы, кубарем телепортируется. Глаза у медведеподобного санитара стекленеют, и он оплывает на стуле как куль с мукой. Медихлорианы принимаются за дело, поглощая его разум.

— Эй, товарищ! — озадачено зовет его Саня без видимого эффекта. Суетится вокруг огромного пришельца в нелепой одежде, словно воробей у навозной кучи. Глядя на них, я чувствую жажду, и хлебаю отдающую мокрой штукатуркой воду из чайника. В голове немного проясняется. Вздохнув, я тру лицо. 

— Товарищ санитар! — Саня тормошит пускающего слюни Прохора. Подперев ладонью подбородок, я бросаю взгляд в окно, за которым видны синие ворота из водопроводных труб. Моя граница, мой бордерленд. Где-то там далеко в таинственных координатах, цифрах широты и долготы, точки относительно нулевого меридиана и экватора лежит волшебный Советский Союз. Фата-моргана, недостижимая мечта, страна, где всегда лето и пионеры. Где-то там, оставляя шлейф дыма, мчится наша буханка. Маленькая серая крылатая точка в самом начале долгого пути, совладать с которым в силах только железные люди.

— Что нам с этим теперь делать? — исчерпав все методы немедленной реанимации, интересуется мой друг. Его глаза бессмысленно плавают за мутными стеклами очков, я перевожу на него взгляд. 

— Ничего, Сань. Просто оставь его в покое. Отойдет к вечеру, на старые дрожжи легло. 

— Да я не про него, я про бизнес. Деньги.

В ответ я пожимаю плечами, понятия не имею, дорогой друг. Деньги никогда не были моей целью, всегда оставаясь почти бесполезными бумагами, пошлыми доказательствами ничего. Саня пытается доказать обратное, строит глупые теории о всеобщем счастье, количестве, уверенности в нашем завтра, в ответ я лишь улыбаюсь. Мои демоны сидят на корточках и покуривают, ситуация их забавляет.

«Дураки» — совершенно справедливо заключают они. Им смешно, они тыкают в нас, страдающих от похмелья, пальцами. Я предлагаю им проваливать к черту и встаю. Потому что Саня требует немедленных действий. Требует воздаяния, как он его видит. Казней, пыток и полного разорения земель. Изнасилования девственниц, убийства драконов. Мой друг настроен серьезно.

— Четырнадцать коробов было! — жалуется он, как будто количество имеет хоть какое-нибудь значение. — Пусть отдают!

Пусть отдают, он совершенно не понимает простых истин, не может осознать, что человек человеку — друг, товарищ и брат. А до Союза далеко.

Все что его заботит, это просроченные консервы, которые все никак не превратятся в побои. Никак не вступят в порочный круг денег, товара, денег. Итогом которого, должно стать неимоверное количество качественных пиздюлей. Я вяло сопротивляюсь, одновременно ругаясь с хихикающими демонами.

— Надо быстро ехать! — заявляет Саня.

«В обезьяннике заждались!» — добавляют демоны.

«Сначала отпиздят, потом еще на пятнадцать суток закатают» — они раскладывают наше будущее по пунктам.

Я отмахиваюсь, как будто пятнадцать суток это катастрофа. Да что вы понимаете в катастрофах? Настоящая беда это когда ты покупаешь табуретовку у цыган, предлагая в оплату, украденную у них же магнитолу. Вот это катастрофа, особенно если на дворе ночь, а вокруг тебя с десяток ромалэ. И все с ножами. Тут главное, кто первый моргнет. Кто спустит триггер безумия и катаклизмов.

Саню мои проблемы мало трогают, он торопит, и мы усаживаемся в его катафалк, пару минут греемся в сизых клубах сгоревшего масла, а потом...

Потом ничего не случается, потому что ворота с грохотом и лязгом распахиваются, одна створка слетает с петель и в больничном дворе образовывается больничная буханка с кривыми крыльями из фанеры, присобаченными к крыше. На них бесстрашным вызовом всему горят красные звезды. Хлопая вихляющимися на заду распашными дверьми, она с ревом проносится мимо нас, за ней стремительно проносится патрульная машина. Люстра истерически мигает, а из окна торчит господин полицейский, лопоухий потный сержант, хриплым голосом призывающий всех успокоиться и остановиться.

Сделав круг почета по двору, Махмудкин хлеболет резко включает форсаж и с треском и звоном врезается в стену нашей многострадальной столовой. Из ее двери тут же брызгает повариха с двумя увесистыми сумками в руках. Своей законной добычей, упускать которую нельзя ни при каких обстоятельствах. Переваливаясь хромой уткой, она стремительно исчезает за углом.

Застыв, мы наблюдаем ее твердую поступь. Так было и будет во веки веков и будет после того, как мы покинем этот мир. Как говорили древние мудрецы: Картаго деленда ест! И были абсолютно правы. Столовые должны быть разрушены, а недельный запас продуктов исчезнуть. Иначе никак. Потому что это один из устоев нашего измерения, краеугольный камень на котором держится все. Убрать его, и вся действительность полетит к чертям. 

Двери буханки распахиваются и из ее черного нутра мгновенно испаряются тени в белых халатах. Забег возглавляет дохлая Агаповна, за которой пыхтит Герман Сергеич в неизменной защитной шапке. Грохает входная дверь в лечебный корпус и устанавливается тишина. От звездной машины сочится неповторимое зловоние, то самое первозданное зловоние, созданное по слухам самим Сатаной для ублажения грешников.

— Ваши? — интересуется у меня запыхавшийся господин сержант.

— Наши, — киваю я и задираю голову, наблюдая поднимающийся в чистое небо клуб пыли и дыма.

— Почему не смотрите? Какого черта у вас доктора консервами торгуют и граждан обманывают?

Я оборачиваюсь на Саню за поддержкой, но тот притворяется местным постояльцем: сводит глаза в кучу и принимается меланхолически двигать челюстью. Инстинктивно, безо всякой подготовки. Только из уважения к органам власти. Умение, которому я всегда завидовал. Сержант с подозрением смотрит на меня. Планета налетает на собственную ось и с мягким толчком останавливается. Надо мной нависает мрачная тень скорби и лишений.

— Где торгуют? — осознав, что остался один на один с грядущими бедами, уточняю я.

— На Рабочем поселке, — уточняет гражданин полицейский, сузив глаза.

— Это не доктора, это больные. Вчера ночью машину угнали. — Смысла скрывать правду, нет никакого. Мои корефаны демоны уже не хихикают, а валяются, взявшись за животы.

— Как угнали? Вы сторож? А вы чем занимались ночью?

— Спал, — признаюсь я.

«Пятнадцать суток и лишение премии», — предрекают демоны.

«И отпиздят», — прибавляют они. — «Есть еще варианты».

Какие еще там есть варианты я не хочу знать и мужественно встречаю неизбежное. Собеседник грустно смотрит на меня, приподнимает кепи и вытирает потную шевелюру, а потом сообщает важные новости. Оказывается, топлива Махмудке хватило до ближайшего поселка, где беженцы в Советский Союз командировали Германа Сергеича на продажу части запасов отжатых консервов. На чем тот почти сразу погорел, по глупости сдав партию местным цыганам.

— Консервы, — обозначил он главному ромалэ потеющему в траурном черном пиджаке и остроносых туфлях, в лаке которых отражался наш отвратительный мир.

— Сколко? — с пол-оборота завелся тот.

— Много, — подумав пару секунд, посчитал гражданин Горошко и, вздохнув, добавил. — И полное собрание сочинений Ленина.

Последнее было жестким условием Пети—космонавта, аргументирующего требование таинственным тангажом и выселением больничного карбонария за борт Махмудкиного хлеболета. Немного поторговавшись, они побрели к золотым запасам. Пробу решено было снять прямо в буханке, что оказалось фатальной ошибкой. Воткнутый в банку консервный нож вызвал локальное извержение содержимого на всех участвующих в занимательном научном эксперименте. Зловонный фонтан резко остудил всякие коммерческие настроения сторон и заставил срочно эвакуироваться на чистый воздух.

— И денег у цыган подрезали, — говорит господин полицейский и, помолчав, добавляет, — воспользовавшись беспомощным состоянием. Тридцать две тысячи рублей, золотую печатку и по мелочи. Пострадавшие сразу в отдел обратились. Нам ориентировку дали. Это вы за этот объект отвечаете?

«Теперь ходи, оглядывайся» — предупреждают демоны. Бить меня, по их мнению, будут всей общиной, начиная с сопливых младенцев, заканчивая бабками в цветастых юбках. Темными, морщинистыми старухами, на плечах которых лежит пыль египетских грунтовых дорог. Я никак не могу взять в толк, почему именно меня? Впрочем, ответ не так уж и важен. Кто виноват и что делать, всегда было делом последним.

— Тридцать две тысячи, — повторяет сержант. — И золотая печатка. 

Я угодливо морщусь. В тридцать две тысячи я не верю, тридцать две тысячи плод воображения и обиды на гнусную кукумарию. Ну, такая наивная алчность напополам с глупостью. 

А вот золотая печатка, тут я развожу руками. Золотая печатка явный почерк Вени Чурова, пусть даже она фальшивая, из самоварного золота. Впрочем, и сам Махмудка далеко не ангел, этот может на ровном месте исполнить. Ради высшей цели, человек способен на любую подлость, даже тотальное обезжиривание всей цыганской общины, решившей поднять денег. Единственный, кто вряд ли виноват: местный революционер Горошко и бабка Агаповна. Первый в трех соснах плутает, а для второй что деньги, что фантики одинаково фиолетово.

— Воняло от них, просто ужас, — признается сержант, я сочувственно киваю. Понимаю, товарищ начальник, я вас прекрасно понимаю. 

— Мы за вашими километров тридцать гнались, — жалуется сержант, и со значением смотрит на меня. — У нас с Жекой как раз дежурство закончилось. И тут такая панорама, прикинь? Теперь оформляй их, бль мль. Проводи расследование.

— Так и не догнали? — предполагаю я.

Он щурится. В глазах читается ответ, который понятен. В противостоянии цыган и Махмудкиных он уже выбрал сторону добра. Просто ему нужен повод. Старушка планета принимается вертеться под нами, словно собака ужаленная осой. Оседлав ее, мы несемся сквозь холод космоса, храбрые и мудрые хранители справедливости. Сверху нас поливает солнечный свет, кое-как очищенный от радиации тонкой пленкой атмосферы, океаны наступают приливами, в тысяче километров под нашими ногами пылает раскаленное железное ядро, с грехом пополам поддерживая в нас жизнь. Я чувствую этот жар. Чувствую, как он пытается заставить нас действовать. Суетиться. Бежать куда-то. Но все это проходит мимо, потому что нам не до этого. Мы думаем о добре, к тому же возиться с цыганской бедой господам полицейским лень. 

Выдохнув, я предлагаю дорогим гостям проследовать ко мне в сторожку и все обстоятельно обсудить. Тем более повод есть, у нас с Саней остались пять бутылок напитка истинных духоборцев и мудрецов. Сержант с Жекой переглядываются, а потом соглашаются. Перед тем как войти я кидаю взгляд за корявые ворота. За ними жеманная поздняя осень на чистом небе. Желто-красный холст с мазками жирной грязи. Где-то там Мандалай. Где-то там вечное лето. Пионеры с горнами, белозубые улыбки и счастье. Недостижимая мечта.