Шапка Барбары Брыльски

Гамов вышел с работы засветло. Вечернее солнце уже валилось за крыши высоток, машины послушными солдатами на плацу выстроились полосами и стояли без движения. Люди спешили по домам, но туда нужно было еще добраться.

Обычно он задерживался допоздна, а вот сегодня следовало торопиться — как ему помнилось, Варакин жил затворником и предпочитал ложиться спать пораньше. Когда-то эта задроченность на графике жизни, режиме, на почти аутичном соблюдении заведенных самому себе правил и порядков была предметом шуток в их институтской группе, но с тех пор утекло много воды. Если быть точным, почти тридцать лет без малого. Когда-то они крепко дружили. Потом жизнь разводила Гамова с хорошими друзьями много раз, и в последнее время друзья уходили не просто потому, что кто-то перерос дружбу, они уходили насовсем. Это печалило. В юности казалось, всё это будет вечно: бесшабашная студенческая жизнь, бессонные ночи перед экзаменами, походы и экспедиции, любови и расставания, и новые встречи, и новые влюбленности. Когда поезд их жизни успел добраться до конечной станции? Почему так быстро?

Впрочем, долго философствовать сейчас было не с руки, Гамова терзало неотложное дело, ему срочно нужно было раздобыть денег. 

На мгновение от этой мысли тепло и трепетно сжалось в груди, но он уже давил на и так почти провалившую кнопку звонка. 

— Мишка, ты? — заорал по обыкновению шумный Варакин — ну ты и вырос! — он попытался сделать шутливый захват, но Гамов по привычке шагнул в сторону, и Варакин по старой привычке же промахнулся. Борьба никогда не была его сильной стороной. 

— Привет, — сказал Гамов, — курить у тебя можно? 

— Кури, дорогой, на здоровье. 

— Да какое уж тут здоровье. Пытаюсь бросить, но сам понимаешь, жизнь заставляет. Как дела твои, Сереж? Сколько уже не виделись. В поле-то бываешь? — Гамов сразу прошел на кухню и водрузил на стол бутылку Столичной, как бы утверждаясь на какое-то время на новой территории. 

— Как дела, как дела, — Варакин грузно опустился на табуретку, помолчал. — Давай по первой, закуси не особо. Бабой я не обзавелся, как видишь. Да и не горюю. Сейчас смастырим сами жрачки. А в поле нет, раньше ездил, но давно. В девяностых еще накрылось всё. Золоторудные стали нерентабельными, продали их за копейки, ну как и всё в стране. Давай, за все хорошее. 

Налили. Чокнулись. Выпили. 

На столе появилась вакуумная нарезка оранжевой от специй колбасы и кирпич черного. 

Выпили еще. На душе чуть посветлело. 

— Рассказывай. Я помню, ты ездил, только не знаю, куда, — Гамов через силу жевал колбасу, понимая, что скоро его нагонит опьянение. 

— На Большевике я был. Его почему-то не тронули, — Варакин вдруг хитро прищурился и потянулся к дверце кухонного шкафчика. Гамов увидел чуть мутноватый, бледно-молочный бок стеклянной бутыли. — Давай вот, самогоночки хряпнем. Тетка, дай бог здоровья, гонит почем зря. Хорошая, скажу тебе, вещь. 

— А нормально там по деньгам тогда было? На Большевике, — самогонка приятно обожгла горло. 

— Нормально. Только там начальство хитрожопое было. Подписываешь контракт — мол, пить нельзя, а если хоть стакан выпьешь, херак — тебе сразу систему штрафов. Первый раз минус тридцать процентов, второй — пятьдесят. А третий — пошел нахуй без оплаты, прикинь. И еще там специально обученные уебки к концу смены бегают, типа давай, что ли накатим, брателла, а то ведь скоро домой. Пидоры. 

Гамов понимающе хмыкнул и выпустил к потолку замысловатое кольцо дыма. С тех пор, как он стал жить с Аленой, курение дома было исключено. Она вообще настаивала, чтоб он бросил. Он клялся и божился, но тайком покуривал, чувствуя себя идиотом и школьником. Изгибаясь, дым поплыл по воздуху к верхним полкам буфета, где, видимо, для красоты, были заботливо расставлены минералы. 

— Это оттуда? 

— ⁠Ты даешь, минералогию прогуливал что ли? На Большевике золото слитками, минералов особо нет. Идёшь, ногой булыжник в грязи пизданул, а он заблестел. 

— ⁠Много привёз? 

— ⁠Не. Один геолог, было, сам себе посылку отправил, типа самый умный — десятку получил вроде. За такое или сядешь или убьют прям на почте. 

— ⁠Изумруды... Уральские? 

— ⁠Ага. Видишь, не всё прогуливал, — Варакин хохотнул и налил очередную стопку, Гамов уже сбился со счета, какую. Сильно набираться он не планировал, но все же насухую просить денег тоже было не очень. 

— А кианит откуда? 

— Это кольский. 

— И чароит какой здоровый. Вроде как месторождения закончились. 

⁠- Да просто пока что новые не открыли, должно где-то быть, — Сергей разлил еще и вдруг почти не пьяно посмотрел Гамову в глаза. — Ты странный Мишка. Ты чего пришел? — тихо спросил он. 

Когда-то этот момент должен был наступить, мяться было не время. Гамов прикурил еще одну и рассказал про Алену. 

— Понимаешь, — говорил он, — жил я один, ну как ты. Со Светланой Аркадьевной развелись давно, дети выросли, вроде привык. Одному лучше, да и старость не за горами. Никто не пилит, не сверлит, мозги не выносит, хорошо. И тут она. Пришла в шарагу к нам, я говорит, из малотиражки, у меня задание — про педагогов ваших написать. И вот, хочу взять у вас, Михаил Александрович, интервью. А я там преподаю уже лет как двадцать. Чего ж не рассказать, рассказал. Звонит мне на кафедру на следующий день, у меня говорит вопросы еще остались, куда подойти? Пошли ко мне, посидели, на вопросы ей ответил, так она у меня и осталась. 

— Экий шалун! — заржал Варакин. 

— Куда уж мне, — Гамову было не очень легко вываливать все это на друга, но одновременно он ощущал приятное чувство, облегчение от того, что наконец-то есть с кем поделиться. 

— Поначалу я думал, ну зачем я ей? Старый, потасканный, обрюзгший старик. 

— Да какой старик! 

Гамов жестом остановил друга. 

— Старик, Серег. Ей двадцать, мне сам знаешь, сколько. Не мальчик давно. Из-за денег — смешно, из-за квартиры? Нахрена ей однокомнатная халупа — кровать да книги на полках. 

— Ну может кривая-косая, — предположил Варакин. — Или я не знаю, что. Ты ей там наверное небо в алмазах показал, вот она и того, самого. 

— Не угадал. Она похожа на фею. Маленькую, хрупкую фею с огромными глазами. И еще знаешь... — Гамов помолчал, словно собираясь с духом, — повадки у нее удивительные. Подойдет ко мне со спины. Я сижу за столом, работаю. Встанет тенью и нюхает. Принюхивается как будто ко мне. Я или не я. Я чувствую, что подошла, сижу, не двигаюсь. Она постоит — понюхает — за ушами, у шеи, воротник, голову. Потом руками так обовьет и носом тянет, как будто меня всего вдохнуть хочет. И тут я кончаюсь. 

— А от меня что надо? — Варакин как будто мигом опьянел и теперь еле ворочал языком. 

— Денег, Серег. Займи до получки. Тут такая штука, она у меня блогером решила стать, накупила ламп мудреных, телефон я ей подарил хороший. Теперь там такая тема, что надо нарядиться как Барбара Брыльска, помнишь. Ну помнишь — шапка меховая, как будто кота вокруг головы обернули. Вырядиться и непременно на Красной площади видео снять. С черной икрой, — последние слова Гамов почти проглотил. 

— Ты ёбу дался? — ласково спросил Варакин. — С какой, блять, икрой. Какая, нахуй, шапка. Хорошо хоть сосет? 

— Так, я понял, — Гамов встал, — Зря зашел, пойду. Забудь все, пустое. 

— Эээ, погодь нюни распускать! — Сергей неловко поднялся и всей тушей перегородил выход из кухни. — Не пущу, погодь. Денег нет у меня, гол как сокол — а то б я тебя угощал, как неродного. На вот, камушек ей дай. Девки камни любят. Да бери, не тушуйся. Не бешеные тыщи стоит, загонишь, если что. За пять кусков задвинуть можно. Колготки ей прикупишь, ну или чего там, икры на бутерброд, — и он засмеялся жирным смехом. 

На улице давно уже стояла непроглядная темень, прошел дождь и лужи подергивало мелкой рябью, как будто это были маленькие чистые озерца, а сам он шел по упругому мху, обходя опасные участки болота. На прощание Варакин сунул в руку клочок бумажки с телефоном той самой тетки, что гнала забористый самогон. 

По его словам выходило, что тетка до пенсии работала товароведом в советской торговле, а стало быть шапок, как у Брыльски, у нее был вагон и маленькая тележка. Гамов в этом сильно сомневался, но других вариантов не было. 

Ночью накрыло бессонницей. Сначала ему снился тугой, вязкий, как кисель, сон — будто он пришел на квартиру к профессору Игнатьеву. В студенчестве они часто бегали туда, Игнатьев был душевный дед, а Мишка скучал тогда по родителям. Сейчас ему снились высокие потолки, чуть подернутые по углам благородной паутиной, массивные двери, старый топчан и пара стульев, секретер. А на нем тот самый камень, что дал ему вечером Сергей. Гамову снилось, как он протягивает руку, но тут в комнату заходит младший брат профессора, Игорь. Игорь был безобидный шизофреник, но вот внутри сна он страшно скалится и хватает камень своей птичьей лапой. 

Гамов проснулся и стал смотреть на тени от веток за окном. Рядом спала Аленка. Он повернулся на бок и начал в сотый, в сто тысячный раз разглядывать ее, как если бы он пришел в музей, и перед ним было произведение искусства. «Что я ей?» — думал Гамов и по-прежнему не находил ответа. Она спала беззвучно, как будто не дыша. Только чуть поднимался и опадал краешек ночной рубашки с шитьем. Ришелье, вспомнил Гамов. Почему он не Ришелье... Он купил бы ей все шапки мира. Всю икру мира. Да и сам мир с потрохами. 

На следующий день, отпросившись пораньше с работы, он уже трясся в электричке. Варакинская тетка жила недалеко за городом и встретила его недовольным ворчанием про урожай и не уродившиеся вишни ли, яблоки, Гамов не разобрал. Насчет шапки сговорились быстро. Оказывается, дружок не соврал, тетка, переезжая из города, увезла с собой все нажитое в торговле богатство. 

— А что оставлять, сейчас воров-то сколько. Залезут, обнесут, поминай, как звали, — ему казалось, она все время чем-то недовольна и продолжает ворчать. — Шапки, польта, сапоги югославские, шутка ли, — продолжала бухтеть старуха, ведя его по саду. — Да я в них всю молодость отходила. А босоножки на танкетке, иии! Вот, сам смотри. 

Она распахнула дверь и взору Гамова предстала терраса, сплошь заваленная барахлом. Бабка явно страдала синдромом плюшкина, здесь были свалены в кучу всевозможная обувь, одежда и головные уборы советского времени. Те самые, модные когда-то шапки, сплелись в желто-пегий клубок, словно наконец обретя друг друга и не желая расставаться. Гамов вырвал из этих объятий одну и с облегчением побрел к станции, откуда надрывно кричала электричка. 

Осталось раздобыть икру. 

Это было посложнее, но он уже прикидывал возможные варианты, как внезапно его карман завибрировал. Звонила Аленка. Это был первый звонок с того памятного ее появления у него дома. Больше ей не требовалось ему ничего сообщать по телефону, значит, на этот раз явно что-то случилось. Чувствуя, как сердце колотится в горле, Гамов взял трубку. 

— Я ухожу, — буднично сообщила она. Выждала какое-то время и аккуратно нажала отбой. 

Гамов сел на метро, доехал до центра и вышел у Охотного ряда. Ему хотелось прогуляться по Тверской, но он отложил это желание на попозже, сейчас у него была другая цель. Пройдя ворота, он шагнул на брусчатку. Народу было немного, несколько семейных пар, дежурные туристы да парочка словно заплутавших влюбленных. Гамов, не обращая ни на кого внимания, дошел до Мавзолея, сел на теплые камни площади, раскрыл пакет и достал шапку. 

Шапка была, что надо. 

Он взял ее в руки и натянул по самые брови. 

Вдруг, что-то неуловимо изменилось. Воздух вокруг сгустился и окрасился в разные цвета — как будто сейчас решили провести праздник красок и пускали цветные полосы с пролетающих в вышине самолетов. Розовые, красные, голубые всполохи мелькали перед глазами. Гамову захотелось раздеться. Он снял с себя рубашку, штаны и ботинки, раскинул руки и засмеялся. Его никто, абсолютно никто не видел. Варакинская тетка отдала ему шапку-невидимку. Он огляделся по сторонам и внезапно увидел таких же, как и он, людей в шапках — они хохотали и парили в воздухе. 

Гамов догадался взмахнуть руками и полетел, оставляя позади себя брусчатку, башенки, фонари и дорогу с несущимися машинами.