Пиу, ч. 2

Цыган я не боялся, поэтому назвал жирафа вычурным именем Жоэль, в честь любимого футболиста. Оборудовал ему в ангаре спальное место, но в первую же ночь устал бегать проверять, как он там, и переселил его в пустой холл — Антонина не была против. 

Смешно. Свой дом мы все еще не получили, а жирафом уже обзавелись, пусть не очень настоящим. Хотя, что тут вообще было настоящим? Старая авиадиспетчерская башня? Сумасшедшая Эмеральда, одержимая желанием умереть с моей помощью? В пустых днях и изнуряющем зное я сам казался себе своей собственной галлюцинацией. 

Я покупал Жоэлю молоко, морковку, цветную капусту и брюкву. Научил его проситься в туалет — отпускать одного на улицу было еще рано. Он вообще оказался очень смышленым и, как я, очень любил Антонину: моргал при виде нее своими большими коричневыми глазами и бил по полу копытцем. 

В этой жаре, под стоящим в зените солнцем, вдалеке от привычных вещей и забот, я чувствовал себя странно счастливым. Поместье, слуги, веселые суаре — все это ждало меня впереди, а пока было и так хорошо. 

Первый сигнал пришел через три недели. Простое «пиу» в ночном молчащем эфире, в котором ни разу не было слышно ничьих голосов, переговоров и радиопомех. Пиу, как будто какой-то мальчишка стрелял воображаемым бластером по встреченному в далеком космосе злодею. 

Я записал это пиу на бумажке и поставил дату. 

«Пиупиу» еще через несколько ночей прозвучало уже в другой тональности, требовательно и раздраженно, словно в далеком краю галактики у меня появилась жена, которая сердилась, что я снова задерживаюсь на работе. 

— Пиу, — первый раз в жизни я произнес что-то в микрофон. 

Ответа ждать было не от кого — шнур микрофона лежал тут же на пульте, вынутый из разъема. 

— Пиупиу. Пиупиу. Пиупиу-пиупиу-пиупиу-пиупиу-пиупиу! — гарнитура взорвалась звуками, — Пиу-пиупиу. Пиупиу, пиупиу, пиупиу, пиупиу, пиупиу. 

Моя инопланетная жена не стеснялась в выражениях. Я еле успевал записывать, расставляя знаки препинания, чтобы сохранялся ритм сообщения. 

Когда растаял последний звук, я вышел из стеклянной комнаты и спустился в библиотеку — комнатушку без окон и дверей, примыкающую к учебному классу. Там, в одном из шкафов лежали справочники. Я набрал увесистую стопку и отнес ее в спальню. 

Нужно еще было проверить Жоэля. 

— Пиу, — сказал я спящему жирафу. 

Он вздрогнул во сне, открыл один глаз и тихонечко всхлипнул. Пришлось погладить его по теплой бархатистой шее, чтобы он снова уснул. Антонина на мое пиу никак не отреагировала. 

Мне представлялось, что среди справочников непременно найдется книга по расшифровке сигналов, которая объяснит каждое пиу, каждую паузу, короткую и длинную и переведет их на понятный, человеческий язык, но будто никто в целом мире не слыхивал этих эмоционально окрашенных звуков. Я увяз в терминах, запутался в азбуке Морзе, каждый день обещал себе завязать и каждую ночь тайком от Антонины пробирался в стеклянную комнату, чтобы услышать и записать следующие пиу. 

У новых сигналов были новые тональности. Ощущения были удивительно знакомые. Я будто оказался в самом сердце моей большой недружной семьи, запертый в жарком скафандре пубертата. Все от меня чего-то хотят, требуют, но я в этом непрекращающемся взвинченном гуле не могу или не хочу разобрать ни слова. 

Когда записей набралось три полных тетради большого формата, я поехал к Эмеральде. 

— Вы поэтому не живете в башне? Сигналы мешают спать? А меня зачем туда засунули? 

Старуха с безразличным видом листала исписанные страницы. Со стыдной надеждой я подумал, что она сейчас умрет от скуки, и мы с Антониной сможем наконец покинуть башню и переехать в ожидающий нас особняк. 

— Сигналы, да, — Эмеральда закрыла тетради, сложила их стопкой и отдала мне обратно, — Очень раздражающие. Ты молодой, стрессоустойчивый, а мне такое тяжело. Пиу да пиу. Они всегда были. Еще сын Исидоры писал о них. Идут по неизвестной волне. 

— Даже если приборы отключены. 

— Да. Странно, но все уже привыкли. 

— Кто все? 

— Сын Исидоры, я, ты. 

— А ученые? Вы не пробовали поставить их в известность? 

Эмеральда подняла на меня свои прозрачные, светло-зеленые глаза. 

— Что бы я им сказала, дорогуша? У меня там пиу? 

— Может, это старый, потерянный со времен Второй мировой передатчик? 

— Или большая космическая мышь пищит из глубин равнодушного космоса. Любой вариант может оказаться верным. Ты уже придумал, как помочь мне умереть, Стефано? 

— Меня зовут Степан. А вы сумасшедшая. 

— Стэпааано, — насмешливо протянула Эмеральда, — Ты влюблен в чахлый куст смородины, называешь его Антониной, носишься с ним, как с писаной торбой, а сумасшедшая я? 

Мне захотелось вцепиться в ее дряблую шею и придушить, но не совсем, а так, чуть-чуть, просто чтобы и правда помочь преставиться — дать легкий пинок для перехода в мир иной. 

— Не сработает, — предостерегла она, — Ни топором, ни веревкой, ни водой, ни огнем, ни, уж тем более, голыми руками. Придумай, что сделать, и мы оба станем свободны. 

Я бы плюнул в нее, но во рту пересохло. 

Когда я вернулся домой, Жоэль уже доедал Антонину. Услышав мои шаги, он обернулся. Блаженство на его медленно жующей морде сменилось удивлением. 

— Пиу! — заорал я не своим голосом, — Пиупиу!!! 

Жираф вздрогнул, как тогда во сне, издал тонкий, протяжный крик и зашевелил рожками. 

— Что ты наделал, скотина! — я бросился на него с кулаками, — Что ты сделал?! 

Я остановился в полушаге от него. Ударить животное я не мог. 

Ночью пришла гроза. В черном небе вспыхивали молнии, тяжелые свинцовые тучи опустились почти до дрожащей от раскатов грома земли. Лежа в спальне лицом в подушку, я думал о том, что улечу отсюда первым же рейсом. Пусть Эмеральда оставит дом себе, вместе со своими фантазиями о смерти и драным жирафом, лишившим меня единственной настоящей радости в жизни. 

— Пиу, — расслышал я сквозь новый раскат грома. 

Башня содрогнулась. Я хотел вскочить, но моя кровать наклонилась и поехала в противоположной, перекосившейся стене. По оконному стеклу побежали трещины, от их скрежета у меня заложило уши. 

Я почувствовал их, а потом увидел. Они возникли в серебристой темноте — высокие, до самого потолка, колышущиеся, как водоросли в морской воде, сущности. Их было бесконечное число, сведенное к трем, чтобы мой ум мог это вынести. Они стояли или, скорее, занимали место, не перемещаясь. Их силуэты не имели черт, только движущуюся плотность смысла, как если бы в комнату вошел отрывок вечности, преломивший все остальное. 

Один из них был похож на зеркало, в котором отразилось мое лицо. Второй — на сгусток тени, черной до белизны. Третий казался формой без поверхности: как понятие, ставшее телом. 

— Потерпите, — послышался мягкий, теплый голос, — Сейчас мы сонастроимся, и ваши мысли примут обычную форму. 

— Пиу! — раздалось из-под кровати. 

До-мажорная тональность заставила меня вздрогнуть и вернуться в себя. 

Сущности теперь смотрели на меня из-под потолка круглыми белыми очами без зрачков. Видимо, мои гости не были уверены, какое количество глаз будет оптимальным на одну персону, поэтому в воздухе то появлялись, то исчезали ряды пинг-понговых шариков. 

— Мы очень долго пытались связаться с вами, — голос звучал все так же мягко, — И наконец, получили ответ. Наш визит... 

— Очень важен для нас, — глупо произнес я. 

Голос помолчал, потом продолжил: 

— Мы заберем то, что вам не принадлежит, и уйдем. Таков договор. 

— Забирайте вон того никчемного жирафа, — я махнул рукой вниз, — Он сожрет любой космический кактус и не подавится. 

— Пиупиу-пиупиу-пиупиу, — тревожно застрекотало из-под кровати. 

— Мы не можем взять это животное, — сказал голос, — Оно ваше. 

— Да хоть целую башню. 

— Башня тоже принадлежит вам. 

— Оставайтесь, значит, — разрешил я. 

Пинг-понговые шарики под потолком замигали. Из-под кровати молчали. 

— По заключенному договору, — голос стал еще мягче, — Вы умрете первым. Это будет нашим подарком — вам не придется наблюдать, как целая планета медленно погибает от голода, засухи и техногенных катастроф. 

— Что вы от меня хотите? 

— Отдайте нам то, что вам не принадлежит, но над чем у вас есть власть. 

— Я не знаю, что это! 

— Скоро мы придем снова. Поторопитесь узнать. 

Пинг-понговые шарики выкатились в окно, прямо сквозь потрескавшееся стекло. 

По заключенному договору... Что это за цыгане такие украли малолетнюю Исидору, черт ее дери? 

Эмеральду я нашел в беседке, рассказал ей все: и про Жоэля с Антониной, и про колышущихся под потолком сущностей. Старуха слушала молча. 

— Значит, получилось, — довольно сказала она, — Отдай им меня, и мы оба станем свободны. 

— Забирайте! — закричал я, подняв голову к небу, — Забирайте ее и отстаньте от меня! 

Не знаю, чего я ожидал. Небеса не распахнулись, полчища летающих тарелок не зависли над окрестностями Найроби, Эмеральда, как сидела за столом, так никуда и не девалась. 

— Глупый мальчик. Возьми в сарае возле дома мешок, лопату и иди в сад. 

— Я еще и могилу вам должен выкопать? 

— Возьми в сарае возле дома мешок, лопату и иди в сад, — старуха обожгла меня взглядом, — Найди клумбу, где меньше всего цветов, набери свежей земли и возвращайся на башню. Как приедешь, полей Антонину сначала мертвой водой, засыпь хорошенечко землей, а сверху полей водой живой. 

— Где мне взять мертвую воду? — я отодвинулся от нее подальше. 

— В магазине! — гаркнула она, — Возьми любое жидкое удобрение, попроси, для укрепления корней кустарников. А живая вода у тебя из скважины течет, идиот. Я позже приеду. Визитеры твои вряд ли явятся до заката. 

Я сделал так, как сказала старуха. Пожеванная Антонина выглядела совсем жалко, но я знал, что если дать ей время и немного заботы, она обязательно прорастет новыми побегами. И все у нас станет, как прежде. 

Эмеральда явилась к ночи, закутанная в белый балахон. 

— Саван вам идет, — похвалил я наряд. 

— Не дерзи, мальчик. Идем наверх, я подготовлю тебя. 

Мы расположились в стеклянной комнате. 

— Если будешь кривляться, ничего не выйдет. Смерть — это не нож, не яд и не пуля. Это отпускание. Когда они вернутся, нужно, чтобы ты сказал: «я отпускаю тебя». 

— И все? 

— Когда все произойдет, скажи: «я принимаю». 

— Что принимаю? Их радиосигнал? 

— Всё. Мой уход, наследство, возвращение Антонины, себя. 

— Вам совсем не страшно? 

— Конечно, мне страшно. Я же еще не совсем выжила из ума. Но таков договор, дери черти нашу Исидору. Ты, главное, ничего не перепутай. 

*** 

Включать пинг-понговые глаза сущности не стали. Голос молчал, пока я прощался с Эмеральдой. 

— Я отпускаю тебя, — в горле у меня скребло от пыли и мелкого, набившегося сквозь щели в окнах песка. 

Она растворилась в темноте вместе с сущностями. 

Когда все закончится? Когда я должен буду сказать последние волшебные слова? 

Утром я собрал вещи, загрузил горшок с Антониной в джип, сказал Жоэлю, что пришлю за ним машину побольше и поехал в свои новые владения. 

Ставший моим дом прятался в глубине апельсинового сада. На его каменных стенах зеленел плющ, в окнах с пыльными, забранными тонкими переплетами стеклами отражалось солнце. Звенели цикады. Сердце колотилось в горле, когда я толкнул незапертую дверь. 

Мой дом оказался великолепен — настоящий manor, поместье, требующее целую армию слуг. Я наберу их из местных. Мы с Антониной наладим быт, будем устраивать веселые суаре. Заведем Жоэлю подружку. Вдвоем они будут по утрам заглядывать в столовую через окна, интересуясь, что дают на завтрак. 

— Я принимаю! — крикнул я во все горло, выйдя на подъездную дорожку, — Мы принимаем! 

Я поднял горшок с Антониной вверх 

— Пиу! 

С неба упала капля. 

— Пиу, пиу... 

Капли были горячими, они прожигали обугленные дырки на рукавах моей футболки. 

— Пиу, пиу, пиу... 

Я метнулся в дом, чтобы укрыть Антонину от огненного дождя. 

— Пиу, пиу, пиу, пиу! 

Капли стучали по черепичной крыше. За окном полыхнуло желтым — загорелся засохший кустарник. 

— Пиупиу-пиупиу. 

В кухне не нашлось ни огнетушителя, ни противопожарного одеяла. Прихожая была пуста, в углу только бамбуковая подставка с торчащим из нее зонтом. 

«Вы не знаете, каким злым может быть солнце. После своей смерти я завещаю вам свой кружевной парасоль». 

Я схватил зонт и выбежал с ним наружу. 

— Экспенсив Петролеум! — заорал я первое, что пришло в голову и распахнул парасоль. 

Драное белое кружево укрыло землю отсюда и до горизонта.