Пиу, ч. 1
Антонине точно понравится.
Двухэтажный дом прятался в глубине заросшего сада. Сложенные из камня стены покрывал плющ, в окнах с пыльными стеклами, забранными тонкими переплетами отражалось солнце. Звенели цикады, стучало от предвкушения сердце — я доехал, добрался, нашел это предназначенное нам двоим место.
Имение. Слово всплыло в голове. Скоро, очень скоро этот дом, и сад, и почти сотня акров прилагающейся земли станут нашими.
Manor, английское слово, заслонило предыдущее. Поместье. Мы будем настоящими помещиками: заведем себе слуг из местных, наладим быт. Весть о новых владельцах быстро достигнет Найроби и окрестностей, начнут приезжать гости. Мы примем их со всем радушием и положим традицию изящных, непременно веселых суаре.
Но самое главное — жирафы. Две пары. Изящные, длинноногие, по утрам они будут заглядывать в столовую прямо через окна, интересуясь, что дают на завтрак. Жареный бекон вряд ли придется им по вкусу, а вот фрукты и мягкая бриошь с горячим шоколадом — вполне.
— Стефано, — проскрипело за моей спиной.
Обернувшись, я увидел семенящую мелкими шажками женщину.
— Рада, что вы услышали мой зов и приехали в такую глушь.
Женщина оказалась древней старухой с пергаментной, как у запеченной курицы кожей. С дряблой шеи свисали намотанные в три ряда жемчужные бусы. Белые кудри были зачесаны на одну сторону, светло-зеленые глаза под нависшими веками смотрели сквозь меня. Длинное платье с кружевом на вороте и рукавах напоминало одновременно ночную рубашку и свадебный наряд.
— Эмеральда, — она протянула маленькую, затянутую в атласную перчатку ладонь, — Это я писала вам.
Осторожно, боясь, что от моего прикосновения старуха рассыплется прахом, я поцеловал ей руку. Эмеральда коротко кивнула.
— Пойдемте, — она цепко взяла меня за локоть, — С той стороны сада есть беседка. Вам, должно быть, не терпится посмотреть дом, не так ли?
— Прежде всего, я рад знакомству.
Старуха шагала быстро, я никак не мог подстроиться под ее шаг.
— Он практически уже ваш, — она вдруг остановилась, — Нужно только разобраться с небольшой формальностью.
— Какой же? — я учтиво наклонился.
— Вам нужно помочь мне умереть. Но не так, как это принято у вас, — Эмеральда сделала свободной рукой рубящее движение.
— Простите?
— Вы не знаете, каким злым может быть солнце. После своей смерти я завещаю вам свой кружевной парасоль.
***
Письмо я получил одиннадцать месяцев назад. На обычном листе бумаги чьей-то торопливой рукой было написано, что мне предлагается вступить во владение небольшим наследством. Я уже собрался выбросить этот спам в мусорку, как увидел на обратной стороне нарисованное дерево. Крону венчало мое имя, на коротких ветках ниже значились мои родители, ниже, на длинных, перечислялись всеюродные тетки и дядья.
Дерево вышло большое, раскидистое, имена до третьего колена, заполнили лист целиком. Одно из них, Исидора, было обведено, стрелка от него вела к микроскопическому кораблику: остроугольное корытце, палка, треугольный флажок.
Про Исидору в нашей недружной семье знали все. Младшую сестру маминой прабабки украли цыгане прямо с городской ярмарки — нянька отвернулась, выбирая калач. Искали ее по городам и весям, говорили, что белокурую девочку видели то в одном таборе, то другом, но ребенка так и не нашли.
Фамильная история гласит, что после пропажи Исидоры, детей у нас перестали называть вычурными именами и пугали цыганами, если кто-то не слушался или плохо ел — меня, кстати, тоже.
Может, цыгане и были причастны, но судьба Исидоры сложилась не самым худшим образом, раз я держал в руках это странное письмо.
С Антониной мы тогда еще не встретились, посоветоваться было не с кем. Я написал короткую записку с просьбой разъяснить ситуацию и отправил ее по указанному на конверте адресу. Через две недели меня пригласили в адвокатскую контору, где и подтвердили, что в несусветной дали, почти на самом экваторе, меня ждет неожиданное, но очень приятное наследство. Нужно только приехать вступить в права.
Бумажные и визовые вопросы заняли время, прививка от желтой лихорадки чуть не убила меня — откачивали в инфекционной больнице. После череды капельниц и уколов мне полегчало, и я смог выйти на улицу. Там, в больничном дворе, я впервые увидел мою Антонину. Ослабевший, качающийся, я смотрел на нее слезящимися от солнечного света глазами. Таких хрупких и трепетных созданий я еще не встречал. Впервые в жизни мне захотелось о ком-то позаботиться.
***
Беседка, куда привела меня Эмеральда, была отгороженная от дома апельсиновыми деревьями и густым, постриженным по линейке кустарником. Крыша из плетеного тростника создавала густую тень, после яркого солнца я не сразу смог рассмотреть, что там внутри.
Круглый обеденный стол, покрытый драной вязаной скатертью, три венских стула с низкими спинками. Эмеральда выдвинула один и предложила мне сесть. В дальней стороне беседки стояла французская кушетка, обтянутая полысевшим малиновым бархатом. На ней были навалены маленькие диванные подушки, с края свисала мятая простыня.
— Добро пожаловать, в мое скромное жилище, — Эмеральда села за стол.
Она спит здесь? Я представил, как по ночам возле беседки собираются не очень голодные гиены, и слетаются на свет жужжащие насекомые.
— Вы с дороги, не стану утомлять вас долгими рассказами. Вы видели дом, он в ста шагах от вас, но зайти в него невозможно. Ключ от него хранится во мне. Такой договор заключила наша Исидора, не знаю с уж с какими силами. Дом всегда переходил к новому владельцу только после смерти старого. Как и все мои предшественники, естественной смертью я не умру, можно не надеяться. Вы должны мне помочь.
Старуха явно бредила.
— Я должен вас убить, разрезать и копаться во внутренностях, чтобы извлечь ключ?
— А вы сможете? — в ее голосе послышалась надежда.
— Нет, конечно. Я вам что, мясник?
— Я читала, что в русских традициях приходить к пожилым женщинам с топором. Раз и готово, — Эмеральда улыбнулась, — Но убить меня действительно невозможно, только помочь умереть. Вам придется придумать, как это сделать.
Приложить столько усилий, вырвать Антонину из привычных условий, прилететь в несусветную даль, почти на самый экватор, только для того, чтобы узнать, что придется исполнять капризы вышедшей из ума женщины? Мне захотелось рассмеяться, как несолоно хлебавшей гиене.
— Я отвезу вас во временное жилище. Там долго никто не прибирал, но в целом оно сносное. Мне правда в нем по ночам бывало шумновато, да и предназначено оно вам — таков договор, черт бы подрал нашу Исидору.
Эмеральда водила пыльный, чихающий дизелем джип. Мы почти час мчались по узким пустым дорогам. В открытые окна задувал раскаленный ветер. Пасущиеся по сторонам тощие коровы что-то лениво жевали — никакой травы на полях не было.
Башню я заметил издалека. Квадратная, бетонная, с застекленной верандой на самом верху, она возвышалась над плоскими пастбищами и низкими деревьями.
— Это маяк?
— Где именье, где село, — пробормотала старуха, вцепившись в руль — джип мотало по резким поворотам.
До океана тут действительно далеко, мог бы и сам сообразить.
— Космическая игла? — я вспомнил давнюю поездку в Сиэтл.
Эмеральда скосила на меня глаза. Три ряда жемчужных бус брякнули друг об друга на очередном ухабе.
— Авиадиспетчерская вышка. Там был аэродром, его разбомбили в самом начале Второй мировой. Сын Исидоры выкупил землю, заказал несколько легкомоторных самолетов и открыл летную школу. Довольно долго эта затея продержалась, как и он сам.
Мы подъехали к ржавому металлическому забору, ворота на нем отсутствовали.
— Твое временное пристанище, — старуха показала на башню, — Иди, там не заперто. С генератором разберешься, с водой тоже. За едой в город съездишь. В одном из ангаров есть джип, заправлен по самое горлышко. Располагайся, чувствуй себя, как дома.
— А вы? — мне не хотелось выходить из машины.
— Мне туда путь заказан. Отдохни, а потом уж возьмись за нашу задачку. Не тяни только, устала я.
В башне было холодно. Из пустого холла прямая короткая лестница вела вниз, витая длинная наверх. Я спустился. Весь полуподвальный этаж занимало техническое помещение. Не знаю, сколько времени туда не ступала нога человека — толстенный слой пыли покрывал блоки питания, резервные генераторы, стойки связи и старые трансформаторы.
Второй этаж оказался теплее и скучнее: бетон, серые стены и коридоры, как в обычном офисе, запах старой проводки и отсыревших бумажных папок. Я открывал все двери подряд. Одноместных столы, сдвинуты к одной стене и поставлены друг на друга, складные стулья, черная доска — учебный класс. Широкие коричневые кожаные диваны, низкие стеллажи со стопками журналов и газет, пепельницы на специальных подставках — комната для отдыха. Квадраты черной и белой плитки на полу, ряд умывальников, закрытые деревянные кабинки — туалет. Длинная стойка, маленькие легкие металлические столики, такие же металлические табуреты, разноцветные жестяные банки от печенья на полках — буфет.
Самый верх я оставил на потом — пора было ехать в аэропорт, забирать Антонину.
***
Джип, о котором говорила Эмеральда, оказался куда новее ее развалюхи, в нем даже был кондиционер. Я включил его на среднюю мощность, чтобы чтобы перепад температур не был слишком сильным. Два долгих перелета Антонина перенесла хорошо. По дороге домой мы зарулили в магазин за едой и всякими мелочами.
— Это, конечно, не то место, где бы хотелось пустить корни, — сказал я, — Наш настоящий дом ждет нас. Мы ведь выдержим тут?
Антонина считала, что выдержим.
После генеральной уборки башня стала выглядеть вполне прилично. Я вымыл окна и полы, перебрал старые шкафы, в которых лежали карты, рации, журналы по аэродинамике и авиационной метеорологии, починил несколько розеток и заменил перегоревшие лампы. Упахивался так, что засыпал еще до заката, не видел никаких снов и не думал о том, что мне нужно помочь сумасшедшей старухе умереть.
Отдохнувшая Антонина не грустила и не куксилась. Большую часть времени она проводила в помещении — я боялся отпускать ее под палящее солнце надолго.
Еще я боялся подняться на самый верх, в круглую комнату с панорамными окнами. Страх был глупым и необъяснимым. У меня не было фобии высоты или радиоприборов. Я просто не хотел туда идти. И не пошел бы, не ударь в пункт управления молния.
Может, никакой молнии и не было, а было землетрясение. Посреди ночи раздался страшный грохот, башня закачалась и затрещала, будто сейчас развалится на куски. Я схватил Антонину на руки и побежал к дверному проему, но стены и пол уже перестали колыхаться. На нас опустилась тишина — ни ставшего привычным стрекота насекомых, ни хорового пения лягушек, ни воя ночных животных. Я подумал, что оглох, но тут же услышал свой тонкий, срывающийся голос:
— Сорока-ворона, кашу варила...
Наверное, я сошел с ума, заразился этим от Эмеральды. Мне ведь делали прививки от бешенства и желтой лихорадки, а не от безумия.
— ...кашу варила...
Антонина дрожала в моих руках. Я прижал ее к себе крепче. Никакой это не психоз, я просто пытался успокоить ее, отвлечь дурацкой прибауткой, как это делают с очень маленькими детьми.
К утру все звуки вернулись. Под ярким палящим солнцем ночные события выцвели, как пересохшее белье на веревке, и забылись бы уже после завтрака, если бы не слабый, но хорошо различимый стук, доносившийся из круглой стеклянной комнаты.
Жареный бекон встал у меня поперек горла. Я отодвинул тарелку с яичницей, вытер салфеткой рот, взял из ящика с кухонными приборами молоток для отбивания мяса и пошел наверх. Рассхошаяся деревянная лестница не издала ни звука под моими тяжелыми шагами.
В комнате было так чисто, будто это я сам пропылесосил в ней каждый сантиметр лежащего на полу коврового покрытия, сам отдраил каждую панель, протер каждый экран, каждый рычажок и кнопки на пульте управления, Окна только почему-то поленился помыть — мутные, желтоватые от пыльцы или мелкого песка, они с трудом пропускали свет.
Посреди комнаты стояло офисное кресло. Я сел в него и подкатился к пульту. Кнопки — много серых, чуть меньше белых, совсем мало зеленых и красных. Черные мониторы, микрофоны на витых шнурах. Сын Исидоры оборудовал тут все очень хорошо. Или это уже была его дочь — приборы, название и назначение, которых, я не знал, выглядели современно. Посторонних звуков я не слышал, никаких стуков, кроме своего собственного сердца тоже.
Авиадиспетчеры должны быть в наушниках. Я дотянулся до гарнитуры, надел ее, в правом ухе что-то забулькало.
— Стефано, — донесся приглушенный голос, — Стефааано!
Чья-то рука опустилась мне на плечо. Я выпрыгнул из кресла. Рядом со мной стояла взмокшая, бордовая Эмеральда.
— Умаялась добираться, — она вытерла лоб рукой, — От тебя ни слуха, ни духа. Я уже не девочка в такую даль ездить и по лестницам скакать. Идем, я тебе кое-что привезла. Шевелись, ну!
Окна в ее джипе на этот раз были закрыты.
— Стой тут, — она подвела меня к багажнику, — Принимай!
Солнце слепило. Что-то огромное, тяжелое и больно лягающееся оказалось у меня в руках.
— Неси его внутрь, — скомандовала Эмеральда, — Крепче держи, а то убежит.
Я еле допер свою ношу до входа.
— Опускай.
Кажется, я рухнул сам. Сверху на меня смотрел с любопытством невысокий жираф.
— Отбила у браконьеров, — старуха опустилась рядом со мной, — Позаботься о нем.
— Разве мы не должны сдать его в зоопарк или еще куда-нибудь?
— Да кому он нужен? Посмотри на него.
Даже для новорожденного жираф был маловат: шея длинная, а в холке ростом с большую собаку.
— Может, он карликовый?
— Может. Или мамка его согрешила с ослом каким. Поеду я. Нехорошо мне тут, — Эмеральда с трудом поднялась и, шатаясь, направилась к выходу, — Сладким только не корми его.