Вьется знамя полковое
Майка сидит на полу и сосредоточенно возит карандашом по альбомному листу. «Сайдаты, фпуть, фпуть, фпуть» мурлычет себе под нос. Потом высовывает язык, сопит, что-то старательно вырисовывая. И снова: «Сайдаты фпуть, фпуть, фпуть!»
— Что это ты рисуешь такое? — мама, войдя в комнату, стоя разглядывает Майкино творение.
— Исую! — гордо отвечает Майка
— Она солдат рисует, — не прекращая лупить по монстрам из лазерной пушки, отвечает из угла Янка.
— А ты откуда знаешь? — удивляется мама, — ты ж не смотришь на неё!
— Если я играю, это не значит, что я ничего вокруг не вижу, — наставительно говорит Янка. — Ты не слышишь, что ли, она песню поёт про солдат?
Майка, услышав знакомое слово, утвердительно кивает и опять заводит: «Сайдаты, фпуть!»
— Где только она этой чепухи наслушалась? — удивляется мама.
— Где-где... Вчера дед укладывал, вот и напел! Он еще про кавалеристов ей пел, про красных, и про этих, как их... комсомольцев-добровольцев. Мам, а кто такие комсомольцы?
— Ну, как тебе сказать... — мама задумывается на секунду, потом машет рукой: — Ты не поймешь пока, не морочь мне голову. В интернете посмотри, если интересно. И заканчивай там, поздно уже, а у тебя опять уроки не готовы. Майечка, — склоняется она над младшей, — пойдем, малыш, пора спать ложиться.
Майка делает вид, что не слышит и вдохновенно возюкает красным в верхней части листа.
— Май, ну небо же синее! — мама садится рядом.
— Не небо, — сгущает красный Майка, — Намяпакавое.
— Что? Как ты сказала?
— Намяпакавое! Ёца намяпакавое деда пел. — Майка невозмутима.
Мама в замешательстве глядит на Янку. Янка фыркает: что непонятно? И снисходительно объясняет:
— Вьётся знамя полковое. Тебе что, дед другие песни в детстве пел?
— Не хами матери!
Взрослые всегда сердятся, когда дети оказываются умнее. Ничего для Янки нового в этом нет. Впрочем, и для Майки тоже. Майка умная, Янка сестрой довольна. Но зато у взрослых сила. И мама силой этой пользуется. Хватает Майку поперек пуза и тащит в ванную, бросая Янке по дороге: «Через пять минут не выключишь комп, неделю вообще за него не сядешь!» Ну вот, нельзя по-человечески, сразу надо шантажировать. Из ванной доносятся Майкины вопли — девица терпеть не может водные процедуры. Янка сворачивает битву, выключает машину и тащится в свою комнату делать уроки.
По истории на завтра Столетняя война. Сто лет она ей нужна, эта война! Янка вообще терпеть не может историю — у неё на даты память плохая. А эти французы с англичанами ей в принципе по барабану.
Плюхнувшись с учебником на кровать, она некоторое время честно пытается вникнуть в подробности, но скоро окончательно запутывается в королях, битвах и местах сражений. Взгляд ее плутает по страницам, потом сам собой плавно переносится за окно. За окном весенний долгий вечер, берёзы покрыты легкой дымкой едва распустившейся листвы, по пылающему закатом небу плывут облака. Янка думает о том, что завтра на уроках Виталька снова будет смотреть ей в затылок, и ей будет щекотно от его взгляда, но она снова будет делать вид, что ничего не замечает. Виталька ей совсем не нравится, она влюблена в Эдика Кириллова. Эдик красивый — высокий, стройный, у него волнистые темные волосы и бархатные глаза с пушистыми ресницами. А Виталька обычный — нос картошкой, коренастый, в общем, ничего особенного. Эдик совсем не учит уроков, но все равно его учителя любят, двоек не ставят. А потом, он способный, ему не надо учить, он на занятиях всё схватывает. И еще он никогда не врёт. Всегда правду в глаза говорит. Смотрит на человека снисходительно так — и говорит свою дурацкую правду. И Янке он тогда правду сказал, когда она ему записку написала с предложением дружбы. Ну, после того, как они по литературе Евгения Онегина проходили. Кто, говорит, ты, Иванова, и кто — я, сама-то посуди. Не могу я с тобой дружить и давать тебе напрасную надежду. Янка слушала и соглашалась. А потом решила, что ей вообще мальчишки не нужны. Но Эдика так просто не забудешь — как, если он каждый день перед глазами?
Янка чувствует, как накипают слезы. Вот еще, думает она, трёт глаза и пристально смотрит на облака. Облака слегка розовеют отблесками заката, а из-за двери слышится, как сама себя укачивает уложенная мамой Майка. «Намяпакавое» — вспоминает Янка и улыбается. Вот бы здорово было, если б это оказалось волшебное слово!
Облака плывут все быстрее, и ей кажется, что в вечереющем небе развевается нежно-розовое знамя. Вот бы так же уплыть, думает Янка, уплыть, ни о чём не думая, не заботясь и не печалясь. И плыть себе вокруг света, а если вдруг станет тяжело, пролиться на землю дождем, утром стать росой, а потом снова подняться к небу. Круговорот воды в природе, думает Янка. Жалко, что не бывает круговорота людей в природе, думает Янка. И вдруг становится лёгкой-лёгкой. Поднимается над кроватью и вылетает в окно. Направляясь к облакам, она замечает, что они похожи на скачущих конников в островерхих шапках. Конники едут тихим шагом, и еле слышно, слаженным хором поют:
Мы красные кавалеристы, и про нас...
Такую песню Янка знает, ее тоже дедушка поёт, когда приезжает к ним погостить. Она пристраивается к отряду и тихонько спрашивает крайнего всадника:
— Дяденька, а вы кто?
— Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ, — не поворачиваясь, напевает всадник. И правда, строй из розового становится красным.
— А кто такие былинники? — задает Янка вопрос, который собиралась, да забыла задать дедушке.
Всадник медленно поворачивает к Янке туманное лицо — и она видит, что он немного похож на Витальку.
— В Интернете посмотри, — копируя мамины интонации, выдыхает всадник и снова подхватывает:
Веди, Буденный нас смелее в бой!
Янка хочет спросить ещё, кто такой Буденный, но спохватывается — ясно же, что этот облачный всадник ответит. Комсомолец, наверно, — думает Янка. Доброволец. Над отрядом развевается пламенеющее знамя, и Янка решает рвануть вперёд, туда, где, согласно другой дедовой песне, командиры — может, они чего знают.
Она летит вдоль отряда, держа курс на знамя, но пока она летит, отряд тоже меняется, знамя бледнеет, бледнеют и конники. Темнеет небо. Когда Янка оказывается в голове отряда, никаких командиров она там, само собой, не обнаруживает. Нет там и знамени. Обернувшись, Янка видит, как из летящего красного дракона отряд молниеносно превращается в серую, тяжело ползущую змею. Змея смотрит на Янку тяжелыми блестящими глазами и открывает пасть. Янка понимает, что сейчас ее проглотят, и в ужасе шепчет почему-то: «Намяпакавое!»
Не помогает. Тяжелые челюсти смыкаются, Янка оказывается охваченной плотным серым туманом и понимает, что падает.
Падает она недолго. А когда следует удар о землю, и она открывает глаза, перед ней всё та же серая змея, только теперь уже она состоит из блещущих латами рыцарей. Янка стоит перед ними, смотрит им в глаза, и вдруг взметает руку и кричит: «Кто меня любит, за мной! На Орлеан!» Многоголосым рёвом отвечает ей толпа, и она несется вперед, обнажив невесть откуда взявшийся меч... А с холма смотрит на неё надменными бархатными глазами король Карл Седьмой.
Потом было всякое — битвы, походы, бесконечные молитвы, тюрьма и, наконец, костёр.
Ранним утром Янку вывели из темницы, привязали к столбу, толстый священник прочитал какую-то молитву, и палач зажег хворост у нее под ногами. Она искала глаза короля, но натыкалась только на жирные щёки инквизиторов. Вдруг кто-то крикнул: «Жанна, прости нас! Ты — наше знамя!» — и Янка почувствовала, как за спиной у нее вырастают огненные крылья. Она взмахнула ими — и взлетела. Чем выше поднималась она, тем бледней становились её крылья. Наконец, они стали совсем белыми. Янка превратилась в облако, летящее в синем утреннем небе. Она всё силилась вспомнить, кем была раньше, но никак не могла — облаком быть легко, быстро забываешь плохое. И хорошее тоже быстро. Остается только небо и солнце, которое так ласково пригревает, что ты таешь, таешь, и постепенно от тебя остается только маленькая запятая, которая вот-вот превратится в точку и вскоре исчезнет совсем. И тут Янка-облако слышит голос. Очень знакомый детский голос, напевающий какую-то странную песенку. Вслушиваясь из последних сил, Янка разбирает: «Ёца, ёца намяпакавое,» — и вдруг вспоминает Майку. Она смотрит вниз и видит, как Майка машет ей рукой, стоя на подоконнике.
— Упадешь, дурочка! — в ужасе кричит Янка и несется к окну так быстро, как только может. «Фпуть, фпуть, фпуть» — стучит в висках. Только бы успеть!
Майка делает шаг за окно — и Янка, подхватив её на руки, вваливается в комнату.
На грохот прибегает мама.
— С добрым утречком! Вы чего это на полу валяетесь? Хорошо, что проснулись, в школу пора и в сад. Давайте-ка, собирайтесь, позавтракаем — и в путь.
— Фпуть! — радостно подхватывает Майка.