Эхо

Раинька страстно желала любви, желала до зубовного скрежета, ночных судорог, до бешено бьющегося сердца и перехваченного в горле дыхания. Желала везде: ранним утром в переполненном автобусе по дороге на работу на овощебазу, где в любое время года, надев синий халат и резиновые сапоги, хлюпая по раскисшей ботве, сортировала по ящикам по степени увядания свеклу и картошку, в потной очереди за хлебом, зажатой между измученных бытом тёток, добравшись вечером до своей комнаты с пожилым диваном, уставившись на экран чёрно-белого «Горизонта», пытаясь сосредоточиться, чтобы понять, о чём всё-таки так проникновенно говорит диктор, обращаясь непосредственно к ней.

Она хотела, чтобы её любили. И любить самой.

Хотела всегда, сколько себя помнила: с детского дома на проспекте Огородникова около кинотеатра «Москва», куда её в декабре сорок второго принесли девочки из бытового отряда, отыскав по жалобному писку котёнка, прижавшегося к детскому тельцу, в куче тряпья в обвалившемся парадном. Наверняка это был последний котёнок в голодающем городе. Как принесли, она, конечно, не помнила, было ей на вид месяца два. Нашедшую её сандружинницу звали Рая, так находку и записали — Рая Огородникова, рождения 7 ноября 1942 года. В дом ребёнка её не перевели и на Большую Землю вместе с другими малышами не вывезли, побоялись, что не доедет, и осталась она в детском доме со своими диагнозами — алиментарная дистрофия или, в просторечии, «ленинградская болезнь», отсутствие века на правом глазу, волчья пасть и заячья губа. А с возрастом и задержка в развитии, и ринолалия, речевое расстройство, из-за которого с трудом давались Раиньке гласные и согласные звуки, и говорила она, гнусавя, словно нос её был зажат деревянной прищепкой.

— А что вы хотите, — говорила няня Зоя, заворачивая Раиньку в свой ватник и вытирая тряпочкой слюну, вечной струйкой ползущую изо рта малышки. — У блокадной мамочки что может родиться. Жива, и ладно. С лица не воду пить.

Няня Зоя её и выкормила: каждое утро затемно она ходила в Педиатрический институт — объект специального уничтожения номер 708 на немецких картах, где организовали ферму из трёх породистых коров, чтобы раздавать молоко в дома ребёнка. Выкормила с ложечки, выходила и умерла через год, когда Раинька уже потихоньку ковыляла по извилистым коридорам старого здания на тонких кривых ножках, а детская норма хлеба увеличилась до трехсот граммов в день. Умерла, оставив сто пятьдесят рублей и завещав купить Раиньке котёнка. Но директор детского дома распорядился купить с рук три килограмма хлеба, а не ждать, когда снова начнёт раздаваться в городе кошачье мяуканье.

А ещё Раинька хотела красное платье: чуть ниже колена, с широкой оборкой, рукавами-фонариками и глубоким вырезом, точь-в-точь, как в витрине Дома моделей на Невском.

 

**********

Ни воспитатели, ни дети любить Раиньку не спешили: взрослым было не до неё, а дети прозвали «Чучело-мяучело», не брали в свои игры, толкали при случае в спину, смеялись, когда падала, а потом пыталась подняться, неуклюже вставая на четвереньки, теряя равновесие, как колченогий щенок, которого спустили первый раз с поводка, лили в кровать воду и кричали, что Райка опИсалась, ябедничали, что она храпит по ночам и не даёт спать.

Раинька на самом деле пИсалась и храпела, терпела, не обижалась, иногда плакала и с новой силой, как могла, обрушивала любовь на всех, кого видела: выносила горшки за малышами, отдавала сверстникам кисель за обедом, стелила за старшими постель.

В школу её отправили в обычную: в первом классе она осталась на второй год, потом повторила третий, потом четвёртый, и её перевели в специнтернат. После восьмого класса пошла в швейное ПТУ, но, не доучившись, бросила и устроилась работать на овощебазу.

С Васей Раинька познакомилась на автобусной остановке: он сидел на остановке, заняв своим грузным телом всю скамейку. Синий форменный пиджак едва сходился на животе, больше похожем на большой барабан. Голову его украшала фуражка со звёздочкой, золотистыми крылышками и затейливой вышивкой на козырьке. «Лётчик», — догадалась Раинька. — «Как Кикабидзе в «Мимино».

— Ты вкусно пахнешь, щами, меня зовут Вася, — металлическим голосом, чётко выговаривая слова, отчеканил он и подвинулся, освобождая Раиньке место.

Раинька смутилась: кислый капустный запах, просочившийся за пятнадцать лет в каждую клеточку тела, был её вечным спутником и отпугивал всех, кому случалось оказаться рядом. Каждый день после смены она тёрла себя в душевой жёсткой мочалкой, щедро намыливаясь то туалетным мылом, то хозяйственным, поливаясь от души «Белой сиренью», пытаясь избавиться от надоедливого духа, но ничего не помогало. Даже в переполненном автобусе пассажиры старались держаться от неё подальше, брезгливо морщась и прикрывая носы.

— Рая, — зардевшись, представилась Раинька и продолжила светскую беседу. — Мне «тринадцатый». А тебе?

— Мне тоже, — проскрипел Вася. — Я куплю тебе билет.

— Спасибо, — покраснела Раинька, предусмотрительно промолчав, что у неё «карточка». Она сразу поняла, что Вася за ней ухаживает.

Теперь Раинька не ходила, а порхала: она чувствовала себя настоящей женщиной, любимой и любящей. Вася встречал её после работы, она гордо брала его под руку, и они важно шествовали на автобусную остановку. Покупать ей билет Раинька вскоре запретила, предъявив «карточку», ведь их бюджет вполне возможно в скором времени мог стать общим, а жить надо экономно.

Иногда он не приходил, и тогда Раинька, углядев в небе самолёт, замирала: «Мой летит...», представляя Васю в кресле пилота.

Любить Васю было несложно: ухаживал он аккуратно, водил в кино и в мороженицу, домой не напрашивался, прощался у парадного, сальности не говорил, правда, о свадьбе на заговаривал и под юбку не лез. Хотя последнее, судя по ехидным замечаниям товарок, бывших в курсе романа, несколько затянулось.

— Райке под сороковник, до пенсии под ручку гулять будут, — сплетничали многодетные разномужнии. — Зима скоро, так он свой петушок отморозит.

И Раинька решила взять инициативу в свои руки. «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у неё — наша задача», — когда-то сообщил ей Мичурин с плаката в классе. Раинька этого не забыла и решила пригласить кавалера на день рождения. Ответственный Вася приглашение принял, но сразу сообщил, что быть может только в пятнадцать ноль-ноль, после демонстрации — День рождения это, конечно, важный праздник, но личный, а годовщина Октябрьской революции — праздник общественный, к тому же страна гуляла на широкую ногу: 60 лет со дня, и ещё были живы те революционеры, которые видели вождя мирового пролетариата лично. С этим Раинька поспорить не могла, хотя и пионерия, и комсомол прошли мимо неё.

Вася появился ровно в три, вручил Раиньке пять гвоздичек и коробочку с пирожными из кафе «Север», слегка разочаровав подарком, но опять же, в случае общего бюджета скромность в покупках простительна.

Он пробежал по квартире бодрой рысью, потрясывая килограммами живого веса, кратко комментируя Раинькину жилплощадь:

— Однушка в новом районе, это хорошо, раздельный санузел — хорошо, а вот окна на мусорку — плохо, и кухонька маловата.

С жильём Раиньке повезло. Вернее, сначала не повезло — на медосмотре перед поступлением в ПТУ у неё обнаружили туберкулёз, вполне обычная картина для блокадников, но туберкулёз вроде бы давний, остался в неактивной фазе в виде тёмного пятна в лёгких. А потом повезло — решили не рисковать, к тому же подоспел очередной День Победы, и выделили ей не комнату в коммуналке, как положено выпускникам интернатов, а отдельную квартиру.

Освоился Вася быстро: выпив слегка игристого «Абрау Дюрсо», не успев закусить мелко накрошенным оливье, он повалил именинницу на диван, безжалостно задрав надетую по такому случаю плиссированную юбку, и, тыкаясь мокрыми губами Раиньке где-то за ухом, шаря дрожащими руками в районе резинок от чулок, жарко зашептал:

— Ты того-этого, трусы что-ли снимай!

Не так представляла себе невинная девушка первый интимный опыт: с трудом спихнув с себя дородное тело, она поправила праздничный наряд и твёрдо сказала:

— Я — не такая, до свадьбы — ни-ни!

Вася не сопротивлялся — поймав брючным ремнём убегающий живот, он накидал в тарелку горку салата и торжественно произнёс:

— Будем жениться!

К походу в ЗАГС Раинька сшила красное платье из ацетатного шёлка, что купила в Пассаже с премии. Ткань слегка залежалась на сгибах в ожидании важного повода, но Раинька разгладила её горячим утюгом и приступила к работе, вспомнив, чему успела научиться в швейном ПТУ. Справилась за ночь: сняла мерки, сделала выкройку из газет, сметала на живую, а утром сострочила у соседки на старом «Зингере».

Раиньке вообще нравилось наряжаться: раз в месяц она отправлялась в свой любимый «Московский» универмаг и на весь вечер пропадала в отделе готовой одежды, методично меряя одно платье за другим. Выходя из примерочной, она обстоятельно осматривала себя со всех сторон в большое зеркало, доводя продавщиц до обморока своим «Мне идёт?» Продавщицы вздыхали, переглядывались, закатывали глаза и считали минуты до закрытия.

В назначенный день Вася пришёл не один, с мамой. Раинька была тронута, теперь у неё будет не только муж, но и настоящая семья, с мамой. Симпатичная женщина в норковой шапке и в пальто с норковым воротником представилась Анной Константиновной, отослала Васю за мороженым и присела за скамейку. Раинька удивилась — на улице уже минус, так и простудиться недолго, а Васечке болеть нельзя, с кем без него люди летать будут, но решила с будущей свекровью не спорить. Мороженое так мороженое. «Мне “Ленинградское” за двадцать две копейки», — крикнула она Васе и села рядом с Анной Константиновной.

— Милая Раечка, — начала Анна Константиновна нежным голосом, и Раинька спинным мозгом почувствовала, что свадьбы не будет.

Не может на ней Вася жениться, не совсем здоровый он, вернее, совсем нездоровый. Больной. На голову. Эпилептик. Не-де-е-способный. Последнее слово Раинька не очень поняла, но поняла, что родился он хорошим, здоровым мальчиком, ходить и говорить начал рано, а потом война, эвакуация, до самой Сибири вместе с Сестрорецким инструментальным заводом, где папа Васи ведущим инженером был, первые недели в палатках, там и укусил ребёнка энцефалитный клещ. Заметили не сразу, думали, что грипп, хорошо, что спасли. И теперь у Васи целый букет, но не цветов, а болезней. Что такое болезни, Раинька хорошо знала.

— Не может быть, — тихо заплакала Раинтка. — Он же лётчик...

— Да какой он лётчик, — вздохнула Анна Константиновна. — Мечта была у него в детстве, вот и сшили ему форму, чтобы радовался. Он дома и сейчас в самолётики играет и модельки собирает. Не надо вам жениться, хотите дружить, дружите, будете вместе самолётики собирать. У него ТУшки хорошо получаются.

Но собирать самолётики Раинька не хотела, ни ТУшки, ни какие другие, поэтому встала и пошла прочь, не дожидаясь «Ленинградского» мороженого за двадцать две копейки.

 

**********

Раинькину драму переживали всей бригадой. Расположившись в обеденный перерыв вокруг составленных вместе ящиков, выставив две «чекушки» и собрав немудрёную закуску из ближайших коробок и бочек, женщины всех возрастов и разнообразных семейных положений решали судьбу своей товарки.

— Не ной, Райка, — сказала пожилая вдовая сортировщица, хрустя солёным огурцом. — Мужик в доме уж и не такое большое счастье — стирай ему, готовь, убирай. Та же работа, только бесплатно.

— Не скажи, — протянула сортировщица помоложе. — А как без него в постели? Холодно и скуууучно...

— Батарею включи да телек, — буркнула разведёнка с тремя детьми. — Будет тебе и тепло, и весело.

— Не, я без этого дела не могу, — сладко потянулась молодая. — Батарея разве ж обнимет да приголубит...

— Что вы, девки, всё о срамном, — смутилась новенькая, недавно из деревни перебравшаяся к тётке в город. — Муж в доме это любовь, забота, дети...

— А дети без срамного откуда берутся? Из капусты? — захихикала молодая и закусила очередную стопку квашеной капустой.

— Вот, дети, — подхватила пожилая.— Скажи спасибо, Райка, что твой Вася тебе ребёночка не заделал. Вовремя мамаша его подсуетилась.

— Я не такая, — промычала Раинька и всхлипнула.

— Ну и дура, — припечатала молодая. — Вот и помрёшь нетраханная.

— Дети — это хорошо, это правильно, — подала голос ещё одна сортировщица, поглаживая беременный живот за месяц до декрета. — Мы сразу решили — не меньше двоих. Дети — главная радость в жизни. Ты поторопись, Раечка, хоть для себя заведи и так уже старородящая будешь, а то и вовсе бездетной помрёшь.

— Мне ребёночка-то хочется, а детей без мужа не бывает, — возразила быстро захмелевшая Раинька.

— Я же говорю, дура, — заржала молодая. — Ты в воскресенье в Парк Победы пойди, так мужа себе враз найдёшь: солдатики в увольнении до любых невест охочи. Они на лицо не особо смотрят, и твоё сойдёт.

— Зачем Вы так? — одёрнула её новенькая.

— А что? — вскинулась молодая. — я правду говорю! Чай не Софи Лорен...

— Научишь ты её, — толкнула молодую пожилая. — Еще опять какого больного подцепит.

— И ты дура, — икнула молодая. — Они там медкомиссию проходят, все здоровые. На пару раз сойдёт. Как стемнеет, за локоток цепляй, в кусты, рейтузы и трусы сняла, ноги раздвинула и готово.

На слове «трусы» Раинька вспомнила Васю, всхлипнула и выпила ещё стопочку.

— А не отморозит себе чего? — недоверчиво спросила новенькая. — Зима ведь.

— Не успеет, — мрачно сплюнула разведёнка. — Ихнее дело не рожать, сунул-вынул и бежать.

— Ты, главное, домой не води, — продолжала наставлять молодая. — А то ещё сопрут чего.

— Не поведу, я ж не дура, — прогундосила Раинька. — У меня серёжки золотые с красными камушками на трюмо.

Гулять по воскресеньям в Парк Победы Раинька ходила до весны. А потом перестала — мягкий снег под кустами превратился в грязные лужи, да и тошнить её стало: от запахов на складе, духоты в автобусе, еды в буфете.

— Догулялась, — вынесла приговор пожилая.

— Догулялась, — улыбнулась кривым ртом Раинька.

 

**********

Родила Раинька быстро, как выплюнула. Ночью схватки сразу частые пошли, скорая, роддом почему-то на Васильевском, ехали с сиреной, распугивая машины и пешеходов, приёмный покой, едва на каталку успела, в операционную, тут и крик первый раздался.

— Девочка, ладненькая, чернявенькая, — акушерка подхватила новорожденную и завернула в пелёнку. — Папаша грузин что-ли?

— Покажите, — прошептала Раинька.

— Ты отдыхай пока, сейчас тебя подошьют немного и в палату, утром на первое кормление принесут, — неуверенно сказала акушерка и быстро вышла с ребёнком.

Утром малышку не принесли, днём тоже. Другим мамочкам в палате принесли, а ей нет. Раинька поспала, поела, опять поспала и начала нервничать: акушерка сказала, ладненькая, отчего не несут...

Когда и вечером ребёнка не принесли, Раинька осторожно встала, накинула халат, сунула ноги в тапочки и пошаркала в коридор.

Дверь в ординаторскую была приоткрыта: две молоденькие сестрички — у одной из-под шапочки кокетливо выбивались рыжие кудри у другой — светлая чёлка — пили чай на диване, пожилая врач за столом писала что-то в толстой тетрадке, останавливаясь и покусывая ручку. В углу возился печник, пытаясь приделать отвалившуюся чугунную дверцу к угловой печи, отделанной цветными изразцами. Раинька хотела постучать, но голова у неё закружилась, и она прислонилась к стене.

— Ты видела эту, из восьмой палаты, с кривой рожей? — рыженькая взяла чашку и вытянула губки в трубочку, чтобы не смазать помаду.

— Жуть, страшна как смерть, — поддакнула блондинка. — Надо же, и таких любят, никогда бы не подумала...

— Им надо запретить рожать, чтобы уроды не плодились, прямо закон такой принять, — сказала рыженькая.

— Вот-вот, — согласилась блондинка. — А то и дочка у неё такая же родилась: не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка.

И они рассмеялись.

— Молчать!! — врач ударила по столу ладонью с такой силой, что тетрадь, в которой она до этого писала, подпрыгнула и сползла на пол. — Молчать, вы, две безмозглые курицы, какие вы, к чёрту, медики? Вы бы карточку роженицы посмотрели: рождения ноября сорок второго, в Ленинграде, в блокаду. В БЛОКАДУ!!

— Мы не знали, мы не думали, — залепетали в унисон обе, вскочив от испуга с дивана.

Чашка выпала из рук рыженькой, и чай растёкся на её белоснежном халате отвратительным жёлтым пятном. Блондинка заплакала, размазывая по лицу тушь.

— Что не думали, это точно! Вы чему-то учились, в школе, в училище? — продолжала кричать врач. — ВЫносить, родить в блокаду? Когда зародыш жрёт маму, которую уже сожрал голод... Что такое в медицине отсроченный эффект или отдалённые последствия слышали? И второе, и третье поколения могут нести следы перенесённых потрясений. Это вы — неведомы зверушки, а её вылечат, наука на месте не стоит. И будет она красавицей, всем назло!

Теперь рыдали уже обе, вытирая слёзы куском марли.

— У меня бабушка в блокаду умерла, — всхлипывала рыженькая.

— А у меня тётя... — вторила ей блондинка. — Мы больше не буудем...

Непослушная крышка от печки с грохотом ударилась о мраморный пол. Печник встал, выпрямил спину и грозно погрозил узловатым пальцем:

— Тихо всем!

Девушки испуганно замолкли.

— Эхо слышите? Она, проклятая... Хотели нас на слабо взять, — он поправил расстёгнутый ворот рубашки, под которой показалась тельняшка. — А мы им: врёшь, не возьмёшь!

И он сжал перед собой руки в кулаки.

 

*********

Раинька села в такси абсолютно счастливая, теперь она знала, кого она будет любить и кто всю жизнь будет любить её. Она прижала к себе драгоценный свёрток и вдохнула нежный запах грудничка.

— Музыка не мешает? — спросил таксист, заводя мотор.

— Пусть играет, — блаженно улыбнулась Раинька. — Она крепко спит.

— Назовешь как? — водитель прикрутил звук радиоприёмника.

— Виктория, — гордо ответила Раинька.

— «Победа» значит, — похвалил таксист. — Красивое имя.

— Ага, — важно сказала Раинька. — И она у меня красавица.

Водитель осторожно тронул с места машину:

— В маму пошла.