У меня опять длинная история, ну не умею я коротко и по делу

У меня опять длинная история, ну не умею я коротко и по делу. Носит меня, носит, потом бахнет о землю лебедью белой, и обернусь снова маляршей. Это была присказка. А по делу вот что.

Приказом по конторе отправили меня на заброшенную станцию освежить запыленные железнодорожные плакаты. Этих плакатов на любой станции как берез в роще. Да вы их тысячу раз видели.

«Не ходи по путям!»

«Берегись поезда!»

«Пользуйся ж/д переходом!»

Ну я к начальству. Спрашиваю: «А почему я-то?» У меня работы по горло и вся срочная. А они мне: «Ты трудолюбивая и не подведешь!» Да, говорю, я трудолюбивая, и что? А они: «Да ничего, вот тебе адрес станции, вот аванс на бензин, и разговор закончен».

Ну я и поехала, хотя нет, я еще немного поцапалась. Они мне хотели на плакаты масляную краску сбагрить, я говорю: «Ага!» Плакаты на улице висят, снег, дождь, ветер, а вы мне краску на олифе. Фасадную дайте, я знаю, у вас её навалом, чего жметесь? И выбила у них «финскую» водно-дисперсионную, а к ней пасты колеровочной аж десять цветовых тонов.

А нынешнее наше руководство сплошь и рядом современные бизнесмены, молодые, красивые, образованные и чрезвычайно умные. Иронии у них немерено.

Я им про краску, а они в ответ: «А может тебе, Вера, колеровочную машину подогнать? Чего ты скромничаешь? А может тебе вообще сольвентные краски нужны? Так ты не стесняйся! И биндер потребуй до кучи! Чтобы там на далекой железнодорожной платформе не просто плакат висел, а бесценный малярный арт-деко! Инсталляция дадаизма! Кельнско-ганноверский коллаж! “Картина с вишней” Курта Швиттерса! Ты этого добиваешься? Тогда вот что, Вера, езжай без претензий, пока мы тебя не уволили! И ведь уволим, и не посмотрим, что ты нам нужна! Деньги нам нужнее, ясно?»

Ясно, говорю, мне с вами, умниками, связываться себе дороже. Спасибо, что всё мне объяснили, я всё поняла, кроме одного: а по какой статье вы меня уволите? А они: «Мы тебя уволим за превышение должностных полномочий, мы тут не благотворительная организация, и весь этот малярный бизнес пока еще на нашей шее, в котором ты, Вера, только кисточками своими размахиваешь».

О, говорю, кстати, о кисточках! Чем мне буквы на плакате обводить? И тоже иронизирую: могу макловицей (это кисть такая, на кирпич похожа). Могу валиком на палке. А они: возьми флейц (плоские кисти) на дюйм и не капризничай. У тебя, Вера, всё?

Ладно, говорю, у меня всё. Почти всё. Моё последнее условие: кисти натуральные дайте, чтобы синтетика из обоймы не лезла. Они только рукой махнули: уйди, уже сил нет с тобой общаться! Но с кистями не обманули, даже с чёрной щетиной дали, а то бывает светлая под чёрную крашеная, нет, я проверила. Лучшие-то флейцы с барсучьим волосом, но и нахальничать как-то не хотелось, с конским тоже сгодится.

Короче говоря, устала я собачиться, но всё-таки довольная спать ложилась. Завтра рано выезжать, вот я вечером со склада всё в свой багажник и загрузила, да еще кулебяку испекла и творожники с изюмом наскоро скулемала, чтобы было что в обед перекусить. Улеглась и сразу отрубилась. И всю ночь ощущала запах мяты, лимона и персика, своих самых любимых красящих пигментов, которые у меня рядом с кроватью на тумбочке стоят. И ничего странного в этом не вижу. У меня же не просто профессия малярши, как у других, у меня судьба! И днем, и ночью!

Ехала в эту глушь по навигатору и пару раз хотела его в бешенстве разбить. У меня в бригаде вот такой же навигатор был, только с кудряшками, всем нервы трепала. И всё-то она знает, и везде-то она была, а говорит так медленно-медленно, но с чрезмерным достоинством, типа запомните, девочки, не твОрог, а творОг, это же та-а-к просто запо-омнить, ну заучите вы, что ли, «я взял муку и взял творОг — испек рассыпчатый пирог», ясно-о-о? А сама-то балда-балдой, потому что уайт-спиритом дисперсную краску разбавляет, куда уж дальше-то?

В общем, добралась до станции. А станция маленькая, да и вообще не станция даже, а платформа. На платформе пять лавочек, три мусорных урны и два выцветших железнодорожных плаката. Картинки на них почти одинаковые: поезд, рельсы, люди. Только на одном надпись «Не стой у края платформы!», а на втором «Не ходи по путям!», вот и вся разница. Стиль этот нынче называется леттеринг (когда слова как часть композиции), а как раньше назывался, не знаю, но это не главное.

Взяла я щетку, смахнула с плакатов пыль, паутину. Потом развела немного хлорной извести, она у нас всегда под рукой, продезинфицировала поверхности от плесени, смыла водой. Уханькалась вся с ног до головы. Передохнула чуток, достала из машины банки, тубы, пузырьки. Колерую акриловую базу, у меня глаз верный на оттенки, любой выведу. Сижу на лавочке, работаю.

— Опоздали вы, милая девушка, — слышу голос над ухом, — опоздали.

Поднимаю голову. Дедуля в беретке и бабуля рядом, в вязанной шали. Интеллигентные люди.

— Куда я опоздала? — спрашиваю.

— Опоздали вы плакаты красить, — придвинулся дедуля, видно, глуховат.

— Почему? — я даже кисть отложила.

— Утром последний дизель прошел, — пояснила бабуля, — тут движение поездов с сегодняшнего дня отменили.

— Дизель? Какой дизель? — попыталась я как-то осмыслить происходящее. — Что отменили?

— Дизель-поезд! — снова включился дедуля. — Он как электричка, только на солярке. Короткий такой, всего три вагона. Ни разу не видели?

— Ни разу, — говорю.

— И ладно, — сказала бабуля, — всё равно их уже не выпускают, устарели.

— Один оставался, а с сегодняшнего дня и его не будет, — сказал дедуля, — на свалку отправили. И платформу эту тоже снесут.

— Как это снесут? — я просто не могла поверить в сказанное. Я тут крашу, а они платформу снесут?

— Бульдозером снесут, — дедуля снял беретку, — я всю жизнь машинистом на дизель-поезде работал, порядки знаю.

— Он всё знает, — уважительно подтвердила бабуля, — ветеран труда.

— Раньше тут народу было, не протолкнуться, — сказал дедуля, — проходы в поездных секциях узкие, лавочки деревянные, окна высокие, вид из них, как птицей с неба глядишь. И каждый день тут шум, гам, мешки с картошкой, рогожки с сеном, куры в клетках, велосипеды, садовый инвентарь, тормозки с пирожками, на гармошке пиликают, весело было.

— И мы молодые были, — вздохнула бабуля.

— А сейчас в поездах пусто, ездить некому, — сказал дедуля. — Только мы с Манечкой и ходим сюда от нечего делать, ходим как на работу, чтобы дизелем подышать, прошлое вспомнить. Так что опоздали вы, девушка, не будет больше тут никого. Гляди, Манечка, она не верит.

— Артюша, пойдем домой, — бабуля взяла дедулю за руку, — пусть девушка рисует.

— Для кого, Манечка? — спросил Артюша. — Всё равно красоту эту никто не увидит.

— Увидит, увидит, мы с тобой увидим, — возразила Манечка, — придем и увидим.

— И что мы увидим? — с горечью сказал Артюша. — Пустырь вместо платформы?

Дедуля махнул береткой по лицу и отвернулся в сторону.

— Не убивайся так, красавчик ты мой, — Манечка повернулась ко мне, — он когда машинистом был, то в синем кителе ходил, а на кителе петлицы с серебряными паровозами, неотразимый был жених. Да он и сейчас у меня хоть куда, правда?

— Ага, хоть куда, — повернулся к нам Артюша, — нога деревянная, рука деревянная.

— Дизель у него в пути загорелся, — тихо сказала Манечка. — Через прогар поршней выхлоп в картер ушел, разрежение упало, возник взрыв паров масла, а дизель-то рядышком, за стенкой. Пока помощник людей выводил, Артюша как мог огнетушителями пламя сбивал, обгорел сильно, хорошо лицо тряпкой прикрыл.

— Вот видите, девушка, какие ненадежные дизели моя конструкторша Манечка проектировала? — усмехнулся Артюша одной губой, другая у него не двигалась, я только сейчас это разглядела.

— Артюша, не хулигань, я всю жизнь свечами занималась, а не поршнями, — укоризненно сказала Манечка и снова повернулась ко мне. — Знаете, девушка, на дизелях стоят свечи, только не зажигания, а накаливания, и они тут ни при чем. Я за свою работу отвечала. Но это уже никому не интересно, это всё в прошлом.

— Шутка у меня дурацкая получилась, — сказал Артюша, — прости, Манечка.

Возникла небольшая пауза. Артюша встал, подошел к плакату и заглянул на оборотную сторону и растерянно сказал:

— И копоти уже нет, пропала копоть. Двадцать лет она тут была, дизель ровно напротив этого плаката горел.

— Это я её смыла, — смутилась я, — мне плакаты велели подкрасить. 

— Не слушайте его, — сказала Манечка, — поручили — делай.

— Обязательно делай! — поддержал Артюша. 

— Для чего? — кисло спросила я.

— Для порядка, — сказал Артюша, — вот послушай, был у меня в машинистах помощник. Хороший парень, трудолюбивый. Всё умел и всё мог, одна беда: мёртвых боялся.

— Я их тоже боюсь, — сказала я.

— Тебе можно, — сказал Артюша, — ты не помощник машиниста. Дизель-поезд у нас тяжёлый, его сразу не остановить, если, допустим, человек на рельсах оказался. Экстренное торможение имеется, но на пару километров-то протащит. По инструкции я должен оставаться в кабине, а помощник идти обратно, чтобы убрать с путей (Артюша сделал паузу). В общем, живых ни разу не было. Поэтому к мёртвым я вместо него ходил, только он всё одно уволился. Не смог себя преодолеть! И правильно сделал, во всем нужен порядок, ты или работай, или увольняйся! Ты поняла?

— Довольно, Артюша, тебе пора таблетки пить, — сказала Манечка, — пожить уж очень хочется, пусть даже без дизеля, просто так.

— Ничего не бывает просто так, Манечка, всё бывает для порядка, — Артюша надел беретку, — а пожить хочется, это верно. Прощайте, девушка!

— До свидания, милая, — сказала Манечка.

Я проводила их взглядом. Они как-то быстро растаяли в полуденном свете, кругом тишина и пустые поля. Куда они пошли и где они живут? И вообще, были ли они на самом деле? Наваждение какое-то.

Я встала, походила по платформе. Трава в трещинах асфальта, сколотые столбики ограждения, выцветшие плакаты. Теперь все это выглядело призрачным и ненастоящим. Рассеянный желтоватый свет добавлял ощущение янтарной толщины, в которой застыл еще недавно жужжавший мир.

От звенящей тишины, жара рельсов и смешанного запаха полыни, аниса, фенхеля и мелиссы у меня закружилась голова. Меня затопила монохроматическая волна бледно-зелёного абсента, которой не существует в привычной мне действительности, и это обстоятельство окончательно убедило меня в беспомощности моего сознания. Я не понимала, кто я и что меня ждет. Я была одинока в бескрайней космической пустоте, не имевшей ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. И я беззвучно закричала сквозь охватившее меня неверие и леденящий ужас: нет, нет, нет, все не так, все по-прежнему существует. И старики, и поезд, и плакаты, и копоть от пожара, и моя работа, и мой дом, и мои сырники с изюмом. Они никуда не делись. Это пройдет, нужно просто успокоиться. Это же так просто — взять и успокоиться. 

Я закрыла глаза и услышала нарастающий рокот, который всё увереннее становился громче. Он приобретал звучание самолётного гула, который всё слышнее вплетал чеканку металлической цепи. Воздух вокруг меня пришёл в движение, подталкиваемый выбросами раскалённого двигателя, сдавленными коротким соплом. А потом всё стихло, как после грозового раската. Я открыла глаза и увидела красно-жёлтый дизель-поезд, стоящий напротив меня.

— Девушка, — крикнул из кабины машинист, — вы тут двух старичков не видели?

— Они были и ушли, — сказала я.

— Опоздал все-таки, — машинист огорчённо сдвинул фуражку, — прозаседательствовал на совете директоров, без меня было никак, но зря спешил, выходит. А вы тут что? Движение с сегодняшнего дня отменили, так что, если хотите, могу подбросить до сортировочной, там много поездов.

— Спасибо, у меня машина, — я соображаю быстро, но это был не тот случай, — а вы кто?

— Я? Я бывший помощник Артюши, давно это было, в другой жизни, — сказал машинист.

— Это тот, который уволился? — сказала я.

— Он самый, — весело кивнул машинист.

— И что с вами стало? — спросила я. — Вы перестали бояться мертвецов? 

— Боюсь по-прежнему, — улыбнулся машинист, — только мне это не мешает. Я не машинист, я владелец крупного бизнеса. 

— Значит, правильно, что уволились?

— Прав был Артюша, что меня выгнал, — улыбнулся машинист, — я как уволился, пошёл в экспедиторы. Логистика, склады, таможня, филиалы открыл, в общем, в гору пошёл. 

— А почему на поезде?

— А это я Артюшин дизель-поезд на свалке выкупил, хотел ему подарить, да опоздал немного. Ладно, девушка, диспетчера на меня ругаются. Они мне и так разрешили дизель-поезд отогнать в порядке исключения, так что прощаемся.

— А вы старичков-то найдёте? — с надеждой спросила я.

— Найду, — симпатично улыбнулся машинист, — ладно, пока!

— Пока!

Я взяла краски и пошла к плакатам. Пора приниматься за дело. Ну какие ещё могут быть сомнения? Ведь то, что я сделаю, никогда и никуда не исчезнет, как никуда не исчезло то, что было до меня. И наш мир, и наши мечты, и наши печали. И вообще, если сказать обо всём-обо всём только одной фразой, то «ничего не бывает просто так, Манечка, всё бывает для порядка».