Пришлось мне как-то поработать на судне, где волею судеб и круинговых компаний собрались представители аж семи национальностей сразу. Такой Интернационал в миниатюре. Причём, если рядовые были представлены в основном моими старыми знакомыми-филиппинцами, то офицерский корпус представлял из себя настоящую гремучую смесь.
Времена были мутные. Только-только закончилась война сербов против всех и раскололась на несколько враждующих государств несчастная Югославия. И вот представьте себе, как должны были уживаться в одном экипаже хорват-стармех и сербский второй механик? Вроде бы, и говорят на одном языке... Пишут, правда, один на латинице, а второй — на кириллице, но слова-то те же! И дело должны одно делать на борту. Второй — он вообще правая рука «деда» и его первый заместитель... А тут такие дела: дома война, кровищи реки, обе воюющие стороны обвиняют друг друга чуть ли ни в геноциде противника.
Моряки, особенно вынужденные работать по контракту под чужими флагами, вообще-то, интернационалисты. Ну, как и любые наёмники. По-другому нельзя, если изгоем стать не хочешь. Никакому хозяину не нужны на борту его судна конфликты, особенно на национальной почве. Судно — сложный механизм, и на чувства человеческие у его экипажа права нет. Арбайтен, а всё остальное — от лукавого. На берегу, после рейса, позволишь себе всё. Основная масса моряков так себя и ведёт: пришёл на борт — работай, а не любить поляков там каких-нибудь или бирманцев будешь дома, в отпуске, у себя на кухне, рассказывая сухопутным корешам страшные морские истории.
В тот раз всё получилось по-другому. Наверное, пролитая кровь была ещё слишком свежа. Короче, второй зарядил старшему хук слева прямо на утреннем кофе-тайме, при капитане и остальных офицерах. Разборки были недолгими и в обед этого же дня он покинул судно, унося с собой свой чемодан и обиду на несправедливость этого мира. Машина осталась без одного из основных механиков.
На счастье, судно в тот момент стояло в Гамбурге. И, по некоему стечению обстоятельств, я тоже тёрся в головном офисе компании, проходя всякие тренажёры и дополнительные курсы для работы в первом немецком регистре. Вожделенный немецкий «сименсбук» (аналог нашего служебного Паспорта моряка, дающий право работать под немецким флагом) был уже готов занять почётное место в моей коллекции среди многочисленных кипрских, либерийских и прочих «собратьев», но... Короче, направили меня прямо из офиса, не дав досдать всего пару экзаменов, на борт этого судна.
Стармех встретил меня настороженно. Первым вопросом его было: — Русский?
Услышав мой утвердительный ответ, он поморщился, как от зубной боли, и огорошил меня следующим: — Водку пьёшь?
Ну, на судах, вообще-то, «полусухой» закон: пиво и вино разрешены, хоть и в разумных количествах, а вот крепкие напитки — табу. Естественно, что я, непроизвольно сглотнув слюну, ответил отрицательно. Пробурчав что-то себе под нос, «дед» мрачно кивнул и повёл меня показывать машинное отделение. Так началась моя работа в этом интернациональном экипаже. В первый же день, за обедом, я познакомился и с остальными офицерами. Такой разношёрстной компании мне до того, если честно, видеть не приходилось.
Капитан был англичанин. Правда, женатый на американке и проживающий где-то в Пенсильвании, но Англичанин. Именно так, с большой буквы! Со стандатным набором привычек и качеств, присущих истинному уроженцу лондонского Сити: азартный игрок, любящий скачки, тотализатор и пари, немного сноб, немного разгильдяй, немного либерал и очень много — имперец.
Старший помощник капитана был из Гданьска. Толстый маленький человечек, очень подвижный и взрывной, этаким шариком катающийся по палубе, гоняя ленивую филиппинскую банду. Его раскатистое «Куррррва!!!» я услышал ещё с причала, не успев подняться на борт.
Второй штурман был из Бирмы. Сумев как-то избежать дома принудительного набора в армию военной хунты, он добрался до Германии и здесь, на борту, «рыл землю», по выражению старпома, стараясь получить вид на жительство.
Третий штурманёнок был португальцем. На английском практически не говорил и поэтому до конца своего контракта пребывал в некоторой изоляции.
Про стармеха я уже сказал. Хорват. Как сказал бы один из «столпов» нашей недоношенной эстрады — «Ну, кооонченный хорват!». Со всеми заскоками и «мухами в голове» представителя нации, наконец-то вырвавшей право на самоопределение. Вот в таком экипаже мне пришлось работать.
Мастер в первый же день попытался подписать меня на какую-то английскую лотерею. Типа, давай, второй, сбрасывайся и будешь миллионером максимум через полтора-два месяца. У нас тут все офицеры играют. И нефиг так скептически улыбаться! Это БРИТАНСКАЯ лотерея, здесь всё без обмана, goddammit! Еле отбоярился, отговорившись нелюбовью к халяве и отсутствием налички, за что тут же получил: -Вы, русские, лишены спортивного азарта, поэтому и проиграли на последней Олимпиаде!...
С поляком отношения сложились удачно, причём сразу и как-то легко. На моём предыдущем судне было традицией — на любой вызов из штурманской рубки, обычно звучащий как «Мостик-машине!», отвечать с некоторой подковыркой: «Всё для мостика!». Ответив так чисто по инерции, я купил старпома, что называется, с потрохами. Вот она — разница ментальностей... Нормально завязавшаяся дружба, естественно, была в этот же вечер закреплена совместным распитием контрабандно пронесённого мною на борт «Русского Стандарта».
Хорват в машине долго приглядывался и принюхивался ко мне. Особенно работать не мешал, но и не помогал абсолютно, так что всё хлопотное машинное хозяйство мне пришлось волочь самому. Стармех практически не выходил из ЦПУ, ковыряясь в своих многочисленных деловых бумагах. Но это было и к лучшему. В «яме» должен быть один хозяин, чтобы не возникало разнобоя в приказах и народ машинный работал спокойно и без оглядки на второго командира. В личных отношениях тоже постепенно наметился перелом к полному доверию, особенно после одной дискуссии во время обеда.
Закончив с десертом, офицеры во главе с капитаном плавно переместились в курительный салон для послеобеденной сигары (ещё одна традиция, прочно укоренившаяся на том судне). Шёл обычный ленивый трёп ни о чём... Там «дед» и бросил мне фразу: «А-аа, вы, русские, всегда защищаете сербов!»
Мастер, пыхнув вонючим сигарным дымом, скептически ухмыльнулся в ответ: — Чиф, попомни мои слова: если бы Россия в тот момент действительно имела силы защитить сербов, то ты бы сейчас был югославом!
Общий хохот заглушил невразумительные возражения стармеха. Это ли повлияло, или что-то ещё, но после этого он перестал подозрительно на меня коситься и даже пару раз соизволил пригласить на подпольное распитие бренди в своей каюте, что уже означало полное доверие.
Со вторым штурманом я пересекался только по службе. Свободное время тот предпочитал проводить в компании земляка-кока. Два бирманца из 30 человек экипажа, они жили очень обособленно. Даже питались не тем, что кок готовил для белых офицеров или филиппинцев. Была у них отдельная кастрюлька, в которой вечно булькало какое-то адское пахучее варево. Филиппки, кстати, кока недолюбливали и постоянно наушничали на него старпому. А тот, после, за распитием очередной бутылки «пИвка» у меня в каюте, жизнерадостно хохоча, мне это всё пересказывал.
Ну, естественно: будучи бирманцем и не боясь последующих разборок и мордобоя дома со стороны филиппинской банды, кок здорово щемил их в отношении продуктов. Никаких доппайков, никаких ключей от кладовых — ничего этого филипосы от него не видели. Вот и ярились не по-детски! Дошло до того, что шеф был обвинён ими в том, что он «даже не умеет готовить рис!». После такого обвинения коку обычно лучше просто выпрыгнуть за борт. Филиппинский бы так и поступил, а наш ответил следующее: — Моё дело — приготовить пищу, а будете вы её жрать или нет — ваш бизнес!
Судовая администрация в лице мастера и стармеха заняла наблюдательную позицию в этом конфликте, склоняясь, однако, на сторону чиф-кока. Демонстрации команды с выбрасыванием еды за борт ни к чему не привели, и косоглазая банда, поняв всю тщетность своих усилий по списанию ненавистного бирманца и замены его на более покладистого филиппка, успокоилась.
На два месяца к нам подсаживали на борт двух кадетов из Югославии. Точнее — из тех её областей, которые всё ещё продолжали держаться друг за друга. В машину прислали серба (по счастью, я, продвинувшись на одну ступеньку выше по служебной лестнице, уже сменил хорватского стармеха, закончившего свой контракт), а на палубу — черногорца. Практически земляки, эти двое всё время старались держаться вместе. Правда, продолжалось это недолго. Как-раз в середине их практики в Монтенегро прошёл референдум, по результатам которого Югославия, как союзное государство, перестала существовать. В это же день за ужином наши кадеты уже сидели за разными столами, не разговаривая друг с другом. И нам стоило некоторого труда объяснить двум молодым идиотам, что это не повод для драки.
А вообще, честно говоря, работать в экипаже, где каждый народ представлен не более, чем одним человеком, намного легче, чем в так называемых «национальных».
Языковой барьер? Рабочим языком является английский, поэтому такого барьера не существует. На английском говорят все. Ну, или почти все. И все всё понимают. Гораздо хуже, когда несколько человек начинают щебетать на своём родном, хохоча и размахивая руками, а все остальные сидят, как дерьма наевшись, стараясь понять — а не в их ли адрес отпускаются шутки? И кучкования по национальному признаку не происходит. Знаете, как старые моряки-подфлажники говорили? «Один грек — человек, два грека — уже аргонавты». И это, действительно, так. Сразу появляется кичливость какая-то левая — типа, мы по морям ходили издревле на кораблях, когда ваши предки ещё плоты строить не умели! Да и не только к грекам это относится...
А так — все застолья вместе, дружить «против кого-то» никто не пытается, экипаж становится экипажем, а не сборищем «джентльменов удачи». Лепота! Так что лучше уж — интернационал!
