Cold_2
…а в твоем мире осень. Стоишь, вцепилась в оградку. Слёзы душат, дрожь по коже. Сердце, расстрелянный растерянный лис…
— Лиз…
…бьётся в предсмертной му́ке. Сердце порвано на клочья. Хана́ сердцу.
— Лиз… Лиза… — чувствуешь тихое дуновение на шее и выпускаешь металл. Оглядываешься. Прислушиваешься. В сером, студеном, тревожном воздухе снова улавливаешь нежный шепот. Улыбаешься сквозь слезы. Садишься. Берёшь со скамеечки букетик маргариток. Перебираешь, ерошишь. Вглядываешься в фото.
У тебя есть лучше. Со студенческого. Приедешь домой, врубишь «Pornography», потратишь целый вечер на то, чтобы аккуратно отклеить, и похоронишь в горшке с Хавортией. А на следующий день из серёжки моей закажешь у ювелира кулон.
Ты хочешь кость, а не серёжку. Хочешь откопать меня, унести с собой все мои кости, и голову — голову, разумеется, тоже. Но — что есть, то есть…
— Лёка… — снова плачешь, умываешь ободранные маргаритки.
— Лиза…
Ты знала, кто я. Знала, что так кончится. Лиз, милая, ты называла меня смелым, тонким, непредсказуемым. Как мантру пела, себе. Но ты всегда знала, кто я.
Гедонист, эксгибиционист, вуайерист. А-ха-ха! Неприостановленный. «Артист!» — в школьном зале на спектакле «Обыкновенное чудо» аплодировала мне, Медведю, бабушка.
«Конченый эгоист» — бранила, измождённая, с обломанными крыльями, мама, вызванивая меня, положившего болт на сессию, сорвавшегося после первого рехаба.
— Хороший мой, глупый мой, бедный мой мальчик… — вынимая меня из петли, плакала мама, без крыльев, разбитая, но освобождённая.
— Лёка мой, любимый мой, братик... — казнишь себя, плачешь ты, вспоминая нашу первую зиму, чудно́е больное знакомство, первое лето, невероятный тот, сказочный август, повенчавший сиамские наши сердца.
Милая, ты всегда знала, кто мой убийца. Знала, что проиграешь ему.
Милая… Ты хочешь кость, а не серёжку. Хочешь откопать меня, унести с собой все мои кости, и голову — голову, разумеется, тоже. Но к чему тебе улики? Все вокруг знают, кто мой убийца. Все вокруг знают, что нам и не стоило пытаться его обыграть.
Но ты хочешь исправить. Хочешь вернуться. В тот злополучный, токсичного пафоса вечер. В вечер, в котором оттолкнула меня. В котором мы оттолкнули друг друга. В который впустили монстра. Хирург-невидимка резал нас без наркоза. Разделил нас, разделал, лишил нас, близняшек, и последней, дохлой, силы.
Ты хочешь вернуться. Ты хочешь вернуться в тот убийственный пасмурный вечер — хочешь вернуться в нём ко мне.
***
…ты поворачиваешься ко мне с таким страшным лицом. Я не узнаю его. Не узнаю тебя. Но по колючим твоим глазам понимаю, что и ты не узнаешь меня, моего лица. Неведомыми, чудовищами, ощерились мы друг на друга.
— Как ты, умница, чуткий, милый, позволил грязи забрать себя с потрохами? Как позволил грязи опустить себя? Выебать и высушить?! — Чеканишь ты. Голос дурным эхом разлетается по комнате. — Снова торчишь, Лёка! Снова сосёшь у грязи! Предал меня, променял… променял снова меня на грязь? — Знаешь, как довести до чертей.
— А ты не предала? Ты не сосёшь? Или твоя грязь менее грязная? Ты никогда по-настоящему со мной не была. Возвращалась к своим гандонам! Всю жизнь дрочишь на память о боли! — Знаю, как тебя раздраконить.
— Бессовестный, бесстыжий. — Шипишь. — Как ни целуй тебя — не расколдуешь.
Наш август горит и корчится, ты залила́ его кислотой.
— И тебя. Фетишистка. Несмеяна. Чистюля.
— Ты будешь жалеть. — Теплые искорки проблеснули вдруг в твоих глазах.
— Иди ты на хуй! — Смешиваю августа пепел, или что там от него осталось, с дерьмом.
— Гадина.
И ты выходишь из комнаты, быстро обуваешься, накидываешь куртку, хватаешь рюкзак. Отщелкиваешь задвижку, покидаешь квартиру. Покидаешь меня.
— Дрянь! — кричит из меня чудовище. И пропадает. Пропадаю и я.
Стою на лестничной площадке. Обреченный. Окутанный мраком. В кошмаре. В таком, из которого только смерть и вытащит.
But this idea needs a separate story, so… to be continued.