По ту сторону реки
От Козьей слободы до посада было версты четыре. Ипат глянул на солнце, неспешно окунающееся в спокойные воды Сухоны, и решил, что до князей пойдёт уже с восходом. Не след кровные дела на ночь творить, лучше света дождаться. Спроворенную грамоту он нёс на себе, не перекладывая в приметную суму. Верный туесок с ним во всякие дела ходил, ни разу нить не разрывалась. Верил, что так будет и впредь.
Домишки в слободе были ладные — видно, что разливы не приходили к местным загородам. Теплились огоньки, квохтали сонные куры. Но чутьё вело вперед, к тёмного дерева избе с самого краю слободы. Там братская кровь, свой человек живёт. Поможет, подскажет. Приютит.
Рассохшаяся дверь отворилась легко и без шума. Хозяин дома, массивный кудлатый мужик в короткой косоворотке крапивного полотна и тёмных портах, без всякого интереса продолжил выстругивать что-то над дощатым столом. Лучина не горела, зато каким-то потусторонним голубоватым светом мерцала россыпь грибов, растущих сквозь трещины в каменной печи.
По закону Ипат низко поклонился и показал тавро Солёных на запястье.
— Не свети, по походке вижу, — глухо сказал хозяин дома, жестом указывая на лавку у полатей. — Беглый аль помоченный?
— Я по долгу слова, — Ипат сел, глянул вокруг. Видно было, что дом долгое время пустовал, и хозяином бывшего ушкуйника можно было назвать лишь по праву сильного. Раз не выгнали — значит, хозяин.
— Ишь ты! — хмыкнул ушкуйник, не прекращая работы. — Откуда ты такой праведный намёлся-то? Думал, все уже давно московитам долг за соболиную оторочку продали, а тут — гляди-тко — честной выискался. Под кем ходил?
— Сомятича ватага, рубщик. Но я так и со щитом могу, и из лука, хучь и из татарского. Ипатом звать.
— Сомятич знатный кормчий был, — одобрительно кивнул ушкуйник. — Тихомир я.
— Тот самый? — не поверил ушам Ипат.
— Ты поддувало не слишком-то раззявливай. Говори, чё надь — и спать ложись. Завтра разбираться будем.
— Мне к самоедам надо. Брат пропал там. Нужно матери сказать, где он. Живой ли, мёртвый.
— Грамота есть? — остро отточенный нож легко снял кудряшку стружки. Тихомир вытачивал идола.
— Справили. На мне.
— Сам пойдёшь? Лодку князья не дадут, запихнут с шильниками, за зипунишками отправят. А там — как судьбина решит.
— Значит, сам пойду. Лодку руками справлю, до осени успею.
Тихомир отложил нож и внимательно посмотрел на Ипата.
— Знатный ты смертолов, Сомятича рубщик. Ты хоть знаешь, как там, в тайге-то? Это не на вольной воде топорищем махать. Там честного боя не будет. Стрелу в спину воткнут, похлёбку отравят. Гнус, парение зловредное. И народец там гнилой, подленький. Их разгоняешь — а они по норам прячутся, да в спину бьют. Пропал твой брат, мамке так и скажи. Нет туда ходу, если не умеешь.
— Грибы оттуда привёз? — неизвестно зачем спросил Ипат.
— Ты меня на жалость не бери! — фыркнул Тихомир. — Сам я там привык ходить, а такую обузу — не потащу. Хочешь помирать — весло в руки, плыви. Но меня не впутывай. На старости лет в няньки не желаю идти.
Ипату стало обидно. Конечно, до всезнаемого Тихомира ему было далеко, но и с секирой, и с луком он обращался одинаково хорошо. Чуткости, которая пропадает на воде, он не утратил, а уж что до смётки и хитрости — сам Сомятич всегда его в пример ватаге ставил. Ладно, бес с ним, с этим старым ушкуйником, сам справится. Покажется князьям, объявится — а уж дальше видно будет.
Сон не шёл к Ипату. Лавка была широкая, одеяло из холстины — тёплое. И всё же провалиться в забытьё не получалось. Свет от грибов пробивался сквозь веки, даже когда Ипат отвернулся к стене.
То чудилось, что кто-то смотрит из устья печи — долго, жадно, будто хочет накинуться и разорвать. То домовой начинает греметь чем-то на полатях.
Лёгкое прикосновение он почувствовал будто всем телом. Вздрогнул, рука сама сжала рукоять ножа.
— Жду я тебя... — прошептал кто-то на ухо. Ипат резко развернулся, метя в ночного гостя. Но вместо удара нож проколол пустоту, а сам Ипат грохнулся с лавки. Было тихо. Ипат глянул в окно. Бледное лицо с чёрными провалами глаз смотрело на него с улицы. Лицо брата.
***
Горница у князей была небольшая, с низким потолком. Незнаемые властители северных путей сидели за тяжёлым парчовым пологом, перед Ипатом было лишь двое наушников, которые передавали речи просителей.
— Грамота есть? — без особого интереса спросил морщинистый дед с урезанными косами. Труханул, видать, в бою знатно, раз до седых волос наушничает. Ипат раскрыл туесок, протянул свёрнутую бересту. Дед нырнул за полог, слышны были только шорохи и шёпот.
— С кем твой брат по Вычегде пошёл? — раздался грубый голос из-за полога. Властный голос, да и боец, видать, знатный говорит.
— Там лоскутная ватага была, по слову Василия Тёмного пошли. Куда — мне не ведомо. Знаю только, что к самояди шли, к Уралу.
— Если так — не объявились они по Укладу, — недовольно пророкотал голос. — Не знаем мы их, и помогать не станем. Слово Новгорода не в почёте здесь. Грамота твоя — хороша, можем в следующий поход на наш кошт поставить, рубаки добрые всегда в почёте. Но если на Урал двинешь — своим ходом, не нашим. Помогать не станем.
— Иного не ждал, — поклонился Ипат. — Грамоту верните.
— Мы у себя прибережём, — новый голос был тихий, как всплеск воды на заре. — Тебе-то она теперь без надобности, а нам — для дела. Если одумаешься — примем, броню дадим и оружие.
— Быть по вашему слову, — ещё раз поклонился Ипат и вышел из горницы. Небо трепетало над ним радужными бликами, уползали вдаль лёгкие облачка, похожие на рыхлую пряжу. Лодку спроворить — дело нехитрое, инструмент только нужен. Или всё же...
Ипат дошёл до стены посада, вышел из ворот. Водная гладь мерцала солнечной чешуёй, ласковый ветерок колыхал травы. Бросить бы всё — да как в прежние времена — со щитом, на речном просторе — только твоя удаль да удача бойцовская. В тайгу идти — совсем другое, прав Тихомир. И законы иные, и люди неведомые. А лодка...
У небольшой пристани толклись местные шильники — кто мех из битого короба доставал, кто в охрану к дородному купчине рядился. Злобного вида малый стоял у тележного съезда и будто искал кого-то глазами. Ватажный десятник или наёмщик, подумал Ипат.
— Здоров будь, — ушкуйник подошёл к десятнику, оглядевшись по сторонам. Тот коротко зыркнул, сплюнул в песок.
— Чё надь?
— Инструмент, лодку срубить.
— Новгородками возьму, семь десятков, — прищурился десятник. — Кажи.
— Не дело тут монетой светить, — покачал головой Ипат. — Вон туда пойдём, там потише заводь.
Они неспешно двинулись к мыску, что отсекал пристань и небольшое торжище при ней от праздного глаза. Ипат сорвал травинку, поглядел на широкую спину десятника.
Берег был пологий, немного рыхлый. Жужжала назойливая мошкара, вода лениво мыла песок. Крупный лесной комар впился в шею. Ипат не глядя прихлопнул, глянул на кровяное пятнышко. Каждому в мире крови потребно для своих нужд.
Десятник бил, как и много раз прежде. Резко, круговым движением от плеча. Свистанул то ли кистенёк, то ли гирька — не разобрать. Ипат пригнулся, дал кулаком в бок. Шильник всхрипнул и хватанул ртом воздух.
— Инструмент где, паскуда? — Ипат достал из кармашка на поясе точево — тонкий, почти невидимый клинок. Такими убивали в пьяной драке, когда нужно было без лишней суеты упокоить нужного человечка. Вроде кулаком стукнул — а кровь вдруг как хлестанёт...
— Нету... инструмента...
— Тогда за беспокойство плати, а то вон, в тину положу.
— Ты... пёс... знаешь... на кого...
— Языком не ворочай — устанешь, — Ипат вытянул руку. — Монеты гони.
Кошель был приятно тяжёлым.
— Найдём тебя... падаль...
— Давай, не кашоль, искальщик.
Ипат шёл и прикидывал, что на эти лёгкие деньги и лодочка посподручнее найдётся. От радостных мыслей его отвлёк голос Тихомира:
— Не думал я, что ты из этих...
Ипат всегда был настороже, но ушкуйника не учуял. Кудеса творит он, что ли?
— Из каких — из этих? — весело подмигнул Тихомиру Ипат.
— Из смысловских...
Полон загадок этот ушкуйник, ох полон... Но с таким и в тайгу идти не боязно.
— Да, смысловский я. Ты тока... как ты давеча сказал — поддувало не раззявливай. Не по этим делам я здесь, а по своим собственным. Так что к Тропе я сейчас отношения не имею.
— Много про вас рассказывают, — будто думая о чём-то сложном, сказал Тихомир. — Думал — байки. А сейчас гляжу — вроде как и нет...
— Мы люди смирные, коль не трогать, — широко улыбнулся Ипат. — Солнышко выю греет, а монеты — карман. Когда поставной лист есть — тогда другое дело...
— Есть лодка, — наконец решился Тихомир. — Только ночью пойдём, шибко ты ребят Невода разворошил, выплыть спокойно не дадут.
— Под рогожей пойдём? — подмигнул Ипат ушкуйнику. Тот фыркнул и потёр перебитый нос.
***
Посад остался далеко позади, они неспешно гребли, меняя хват. Неожиданно Тихомир положил весло на дно лодки и достал оттуда же два щита.
— Приладь вон там, на правый борт, — ушкуйник сунул один из щитов Ипату. — Левый — наш берег, а по правому какая только неволочь не ходит. Стрелой угостят — и в ирий отлетишь. Гребём слева, и голову пониже опуская, не торочись.
— Давно ты здесь? — Ипат послушно начал прилаживать щит в брусчатый паз на борту.
— Скоро уж пятый год, — негромко ответил Тихомир. — Ватагу московиты утопили, порезали всех. Я ж давно через тростину дышать научился — тем и спасся. В Устюге объявился по чину, халупу выдали. Звали за зипунишками, да только постыло мне это всё. И кровь, и монета, и бабы. Всё ж песком сквозь пальцы просыпается — не удержишь. Начал на свой кошт по Вычегде ходить — и вот там-то и есть самая красота — и самый ужас. Закон — тайга — так местные говорят. Смел, силён, дерзок — всё получишь. О чём даже и не мечтал.
— Суровый ты мужик, Тихомир, уважаю, — деловито сказал Ипат. — А что, правду глаголют, что ты Шемяку в лесах спрятал? Что не отравили его?
Стало тихо, даже плеск воды вдруг умолк.
— Ты не думай, и нож не доставай, — беспечно махнул рукой Ипат. — Я ж так, для красного словца. Мне этот Шемяка — до медвежьей кучи. Просто многое болтают, вот и спрашиваю. Для всех давно помер предатель этот — пусть в огне чёртовом сгорит.
— А говорил, что не продался... — проворчал Тихомир, не оборачиваясь.
— Ну, коль покупают дорого — чего б не продавать? — ехидно заметил Ипат. — Это вы там со своей вольницей до мешков и огня добрались, а я что ж — плыву себе, звёздами любуюсь. Они тут не чета нашим — большие, с просверком.
Дальше плыли молча, весла входили в воду легко, как в подтаявшее масло. Тихомир грёб за троих, Ипат только завистливо сопел — таким ухваткам годами учиться надо.
Речная гладь успокаивала. Тянуло холодком — свежим, манящим. Будто бальзам на натруженные руки ложилась мелкая речная взвесь, реющая над остывающей водой волнистыми туманами. Здесь было покойно и мирно, течение равняло всех — и гребцов, споро машущих вёслами, и тихо лежащих в тёмных лохмотьях водорослей утопленников.
— Заночуем вон там, — показал на небольшую отмель Тихомир. — Подхода туда нет, выспимся и дальше пойдём. К завтрему вечеру будем у Четова Угла. Там тропа хорошая, по ней пойдём на заимку, через болота. Как её пройдём — путь укажу — и на том наш уговор окончен. Я Уклад чту, верю, что если помочь — зачтётся. Но если наврал, набаял — тайга задавит, она брехунов учит топями и когтями.
— Врать мне резона нет, — тихо сказал Ипат. — В такую даль идти за одним лишь можно — за тем, что знать надо наверняка.
***
— А правду говорят, что вы Моревне служите?
Они лежали на берегу, подстелив рогожу и оглядывая необъятную россыпь звёзд. Ипата с непривычки клонило в сон, но неожиданный вопрос вырвал из дремоты.
— Знаткий ты, я смотрю... — немного подумав, ответил смысловец. — Но только ей не служат. С нею живут. По любви, по току крови. Она говорит — мы делаем. Словами не объяснишь...
— А Смыслов сын вам тогда зачем? Вас же как только не величают — и убивцами, и душегубами. Не видать в его делах никакой любви — деньги да монеты звон. А про Марью Искусницу ни слова ведь люд простой не знает, про любовь вашу, про жизнь беззаветную...
— Смыслов сын нашёл, как с Марьей говорить можно, как её призывать. За то ему земной поклон и вечное уважение. А уж то, что она ему шепчет и как ему дорогу указывает — нам то не по чину прозревать. Обряд он нам дал, но слово его непреложно.
— А сейчас она тут? — вдруг спросил Тихомир и умолк.
— Она — везде. Слыхал ведь, что сам Кош Бессмертный в плену у неё? Вся судьба твоя её цепями повязана, хоть и не чуешь ты их тяжести. Потом только, когда уж время подходит, и чувствуешь её присутствие — так только оковы начинают тянуть да саднить. А пока молод да силён — её и нет вроде... Не зови — придёт...
— Чудные вы люди..., — пробормотал Тихомир. — Про любовь, про призвание рассуждаете. Я видел, как ты ватажника ткнул. Не было там любви никакой...
— Ну, мужикам в ладушки играть не след... У тебя своя сила, у меня — своя. Но нам ведь и дела заповеданы. Если не готов, не знаешь, чего ждать — дела не исполнишь. А их, кроме тебя, делать-то некому. Погибнешь — и пропадёт всё бесследно. А надо успеть, Тропа остыть не должна. Потому — любовь — дело хорошее, только мертвецу — без надобности...
— Так такие же и сеют смерть...
— Ну, ты охолонь чутка, Тихомир. Я ж того шильника не упокоил, хотя мог. Смерть — это не цель. Для многих — дар да надёжа. Если б поменьше с мавками своими терёхался — тоже, небось, понимал такое. Ты — лесовик, я такое уважаю. Как придёт срок — в корни врастёшь да станешь ещё одним дубом. Не суди того, о чём не знаешь. Гляди вон на звёзды, они и не такое видали...
— Не верю я в историю с братом, — наконец решился Тихомир.
— А во что веришь? Что поставной лист у меня? Убивать иду?
— Да.
Повисло молчание.
— А зачем же поплыл?
— Думал, довезу тебя сюда — да прикопаю. Место здесь тихое — искать не будут. Да и не видел нас никто.
— Что ж не прикопал?
— Да дурость какая-то нашла... Я ведь вспомнил, как один из ваших похвалялся, что Марья его из любой петли вынет, обережёт. И будет его солнце до веку гореть. А мы хмельные были, поймали на горячем, покуражились маненько над ним... А теперь понимаю — он же отступник по-вашему?
— Отступник и дурак. Правильно вы его угомонили. Наедине сказать можно всякое. Тебе и не поверит никто. А вот так, при честном народе... Изверг это был. Марью он лишь отринул тем признанием. А тот, кто по Тропе истово идёт — опаснее в сто крат, чем любой душегуб. Но ты про то узнаешь за секунду до смерти.
— Ладно, убери ты точево, я ж сознался.
— Сперва секиру свою выкинь.
— Всё уж. Покойной ночи.
— Покойной...
