По ту сторону реки 2
От Четова угла пошли налегке. Тихомир спрятал лодку, достал невесть откуда узел с хитро навязанными под плечи верёвками, развязал его, одобрительно покивал головой.
— Что надо — есть. До Сизой Гати дойдём к вечеру, а там как боги положат. Оттуда уж и до заимки моей недалеко.
Ипат помалкивал. Лесные дебри без закона и нахоженной тропы вызывали у него оторопь и холодный, знобящий ужас. Все по Тропе ходят, да только середь людей. А тут...
Земля была тёплая, колебалась под ногами ковром из сухой хвои и палой листвы. Звуки — хруст, трели, шум ветвей — всё это не давало сосредоточиться, поймать тишину. Зато Тихомир будто расцвёл в этой мешанине шорохов и ароматов. Безошибочно он шёл по едва видным тропкам, указывая то на заросшие ловчие ямы, то на нежданные кучи говн.
Чем дальше они уходили от берега, тем сильнее чувствовался болотный дух — прелый, удушающий. Где-то в глубине леса прошёл кто-то большой, ломая подлесок и распугивая птиц. Ипат весь сжался, как змей подколодный, готовый к прыжку. Разноголосье леса сводило его с ума, он не мог собраться, нащупать собственные мысли.
— Здесь безопасно, — весело сказал Тихомир, отводя ветку на своём пути. — Вот дальше, у болот — там да, чудеса ещё бывают. А тут окрест уже вырезали всех. Даже лешаки больше не выходят, хотя они вообще без страха.
— Чудеса? — проворчал Ипат, разгоняя тучу комаров. — Сотвори чудо — избавь нас от гнуса.
— Уголёк заговорённый есть у меня, но пока рано, нам ещё по Гати идти, там он нужнее будет. Так что уж потерпи.
Кожа зудела, комариный звон становился всё гуще и неотвратнее. Ипат бросил бить мошкару и просто пошёл быстрее. Тихомир посмеивался и махал травинкой вокруг себя. Над ним комаров практически не было.
— Ты колдун, что ль? — проскрипел Ипат, яростно отгоняя звенящую тучу вокруг.
— Не. Я просто хожалый. Они вашу городскую кожу страсть как любят. Мяконькая, и пробить ничего не стоит, и уцепиться легко. А мы, кто много ходил, кожу уж задубили, толстая она, не прокусишь. Но тому надо годов пять терпеть, потом полегшает.
— Сучий сын! — взвал Ипат. — Где там уголёк твой? Заедят же, залупины дети!
— Ладно-ладно, — ухмыльнулся в бороду Тихомир. — На вот, тут, в железной ладанке он. Тока пальца не суй — сожжёт к святым угодникам.
Вечерело. Лес стал редеть и мельчать. С Тихомира слетела его лёгкость и беззаботность, он внимательно смотрел по сторонам.
— Что-то ты не рассупониваешься больше, — хмыкнул Ипат. — Что за напасть тута?
— Гнойную я тут видел в последний ход. Она больше в топях бродит, клады охраняет, но иногда и сюда забресть может.
— Гнойная? Что за диво?
— Шаманы сокровища так свои прячут. Берут девку — полонную или свою. Убивают, а в тело зашивают сгусток Живой крови. Она сама гниёт, разлагается, а умереть не может. С неё комары ядом трупным напитываются и роем вокруг летают, манит их Живая кровь. Вот она с этим облаком и ходит. Как человека увидит — ярится и весь свой гнус на него насылает. От такого нет спасения. Зажалят — сгниёшь заживо.
— Живая кровь — байки же?
— Кому байки — а кому ремесло. В оба гляди. Как увидишь что — сразу говори.
Впечатлённый рассказом Тихомира, Ипат шёл сторожко и бесшумно. Но на болотах было тихо, лишь дальний плеск где-то на самом краешке слуха отвлекал от ходьбы.
— А там кто бултыхается? — прошептал Ипат.
— Лягвы небось.
— Да там с корову та лягва что ль?
— Ну, лягвы — они ж тут всегда жили. Они ж на двух лапах ходят, как человеки, ну и вырастают, порой, с наш рост. Утопленников страсть любят. Одна баба сказку рассказывала, мол, лягва — это царевна заговорённая. Пусти, говорит, стрелу, на болота, и коль она у лягвиного гнезда падёт — то там есть царевна заколдованная. Ты её, говорит, дождись, поцалуй, она кожу-то сбросит и станет прям расцаревной писаной. Но тока байки это всё. Она, оказывается, полюбила их шибко, а время-то вишь, голодное. Ну и стала дураков им на корм заманивать. Олух какой в зыбун канет — всё пропитание. Поняли, потом, конечно, повесили её. Да только уж байку эту я и в других местах уже слышал...
— Ведьма, что ль?
— Дура. Живность, говорила, люблю страсть. Они ж без обхода, на свой кошт. Кто ж о них, кроме меня, позаботится...
Дальше молчали. Ипат вертел головой — где клятый леший тут планирует ночевать? Но тот лишь молча шёл вперёд.
— Чуйка шепчет, — тихо сказал Тихомир. — По Гати пойдём. Авось, лесные боги не выдадут. Тихо иди... и вот ещё это...
— Ай, твою-то мать! Ты чё творишь?
— Темно будет, без ночной пыли пропадёшь.
— Зачем в глаза-то??
— Так надёжнее. Тихо иди, не сопи.
После пыли, которую Тихомир выдул Ипату в глаза, ночь для смысловца будто прояснилась. Теперь она напоминала сумерки — серые, но видные. Вон справа ползёт та самая лягва — огромная то ли лягушка, то ли человек. Остановилась, глянула. Было в том взгляде что-то чарующее, манящее, будто чудище хотело открыть какой-то очень важный секрет...
— Куда??? — шикнул Тихомир и схватил Ипата за руку. — Не гляди на неё — затянет. Просто на спину мою дивись и иди в след.
Морок спал, Ипат тихо выругался. Не его это Тропа, ох не его. Но идти всё равно надо.
Гать была узкая — стволы в четыре-пять рядов. Сойти, оступиться — плёвое дело. Если б не Тихомир — утоп бы Марьин жених, ох утоп. Но худо-бедно дошли до какого-то утоптанного островка с невзрачным полотняным навесом. Тихомир достал мешочек из узла, развязал, обвёл яркий белый круг окрест хилого укрывища.
— Соль, — пояснил ушкуйник. — Болотные её страсть не любят, жгёт не хуже огня небесного. Ложись, здесь не тронет никто, промоины огромные кругом. А нечисть нынче тихая — луна нарастает только.
— Тут как — сидя, что ль?
— Сидя, сидя. К жёрдочке привались — да спи.
Но сон не шёл. То слышались какие-то скребыхания, то тихие шёпоты. Лёгкие шаги он скорее почувствовал. Тёмный силуэт сгорбился с той стороны гати, с которой они пришли.
— Холодно, братец, холодно мне... — бормотала тень в горячечном каком-то неуёмном словотоке. — На голую землю бросили, прямо на камни да тлен. Ветер сквозь кости свистит, ох свистит. У-у-у-у-у-у-у... каждое рёбрышко продувает, каждый хрящик... И чёрное солнце мерещится, незаходящее... В каждом глазу по солнышку лежит...
— Оставил ты Тропу, нет тебе теперь покоя, брат, — в полузабытье говорил Ипат, и слёзы выступили в уголках глаз. — Она не простит, не упокоит. Но я найду... свершу... И закатится твоё солнце...
***
Заимку без Тихомира Ипат никогда бы не нашёл. Они петляли какими-то одному ушкуйнику ведомыми тропинками — то сворачивали в подлесок и ломились напролом, то находили едва приметную стёжку и шли по ней. Тихомир касался некоторых стволов, удовлетворённо кивал. Ипат давно бросил попытки понять своего спутника и просто повиновался его ходкой манере. Где надо — чуть не бежал, где надо — крался и слушал.
Избушка на заимке стояла ладная, с любовью скатанная. Было даже небольшое хозяйство — сараюшка с обомшелой крышей, полный сытым квохтаньем курятник, добротная поленница под навесом.
Навстречу им вышел хозяин — крепкий, широколицый, с окладистой бородой и пышными усами. Узкие глаза глядели испытующе и немного насмешливо.
— Кого ж ты привёл, Тихомир? — рокотнул хозяин заимки, и Ипат сразу понял — да, не обманули, тот самый Шемяка перед ним, живой да здоровый.
— Да брата ищет, из смысловцев он, государь, — низко поклонился ушкуйник. — Зла не держит, проверял я.
— Зла нам не надобно, злом весь свет полнится, — властно покивал Шемяка и указал ладонью на вход — мол, милости прошу.
В нутрях всё было выскоблено, вычищено. Чувствовалось, что энергия в хозяине кипит неимоверная, а дел, к которому жар сей приложить можно — нет как нет. Тихомир поклонился умильно-строгому лику Никиты Печерского, рисованному, видать, в давние времена. Ипат лишь холодно перекрестился.
— Трапезничать будем? — благодушно спросил Шемяка, указывая на большой стол.
— Милостью государевой, — покивал Тихомир и кинул узел на скамью. Ипат же смотрел. Смотрел на небольшой ларь, что стоял в углу против красного.
— Это... откуда здесь? — хрипло сказал он и внимательно глянул на Шемяку.
— Гостинец мой, — широко улыбнулся беглый князь и огладил бороду. — Вишь, когда убить меня хотели, послали юнца какого-то. Желторотого. Ну мы его в ров кинули потом. Всюду слухи пустили, что отравлен я, да сгинул навек. А вот ларец этот, где яды да всякая изуверская утварь хранилась, я с собой прихватил. На память, что смерть в шаге была.
Тихомир перестал суетиться с мисками, обернулся, переводя взгляд с хозяина на смысловца.
— Вы про то не говорили, государь... — тихо сказал ушкуйник. — Что вещь осталась...
— Да что с того, я ж...
Ипат бил наверняка, насмерть, в глаз. Но точево вошло в ладонь Тихомира. Теперь должен был последовать удар, валящий смысловца с ног, но тот отпустил оружие и сделал два шага назад. Быстрый этот ушкуйник, бесов сын.
— Что за измена!! — заорал не своим голосом Шемяка, доставая невесть откуда нож. — Убивца ко мне привёл!!
— Нельзя, — прохрипел Тихомир, вынимая узкое лезвие из ладони. — Нельзя от них ничего брать. Знал бы — не привёл...
— Хоть похоронил бы, пёс... — прошипел Ипат, доставая гирьку. — Пацан ведь совсем был...
— Убивца?? Хоронить?? Да я тебя на лоскуты порежу!! — грохотал Шемяка. Но для Ипата здесь был только один противник. Он внимательно посмотрел на Тихомира, обмотал цепь от гирьки вокруг запястья.
— Не сказал ему? Про Живую кровь? — здесь теперь нельзя было ошибиться. Клятый лесной ворожей — не гридень княжеский, и сколько у него тайн в рукаве — одному Велесу ведомо.
— Не смей! — рявкнул Тихомир.
— Да чо уж теперь-то? Помер ты, государь. Да только верные твои батраки стерпеть того не могли. Пёс твой Живую кровь с тобой таскает, заговорённую кровь мертвецов. Она тебе умереть не даёт, а поскольку быстро в тебя оберег зашили — и помнить про всё забыл. Но уж я тебя упокою. За гостинец твой. За душу брата.
— Как же ты теперь — с Марьей-то? Без слова её убиваешь? — Тихомир сжал что-то в кулаке. — Тоже извергом станешь?
— Обо мне не печалься, лешак, — горько усмехнулся Ипат. — Я давно с Тропы свернул. Когда подельников твоих выследил да перебил. Оба здесь ляжете. Хотел одного ухлопать — а вы вместе тут...
Ипат ударил, целя в лицо. Судя по хрусту, Тихомир заслонялся, и гирька перебила кость в шуйце. В ответ ушкуйник швырнул что-то — кажись, разрыв-оберег — страшная штука, колдовская. Но только Ипата на прежнем месте не было. Он бил уже сбоку, сильно, сверху вниз, круша сначала кости, потом — череп. Он бил страшно, неистово. Вся та боль, что копилась бессонными ночами, выплёскивалась теперь. Шемяка с ужасом смотрел, как его верный присный превращается с кровавое месиво с торчащими отовсюду лучинками костей.
Ипат отбросил ненужное оружие. Посмотрел осатаневшими глазами на беглого князя.
— Куражились вы? Жгли его, кости крушили? Он же малец совсем был... Но я отмщу. Каждую толику боли познаешь нонче, князь. Каждая его рана в тебе отзовётся... Но сначала дай я кое-что выну...
И Шемяка страшно, утробно завыл.
***
Тихо было на заимке, покойно. С ближнего ручья Ипат натаскал воды, омылся. Свершился его путь, теперь, когда зарок исполнен, пришло время душу отдать. Страха не было — лишь сквозило по хребту инеем ожидание неизбежного.
Ипат разделся до пояса, сел посередь двора и стал смотреть на небо. Оно было ласковое, паутинно-невесомое. Под таким и помереть не страшно. Солнце осуждающим оком ярилось, освещая кровь и брошенные в траву тела. Пусть его. Погладит да уйдёт. А ему другая встреча обетована...
Долго шло время. Пока не почудились ему лёгкие шаги позади. А солнышко-то и впрямь закатилось, не обманула его Марья...
