Ультра-Самец II

— Спрашиваешь! Других-то считай и не было. Так, проходняк, в лучшем случае. Бездарная эксплуатация богатой темы. «Константин», в виде Киану Ривза, сценой изгнания беса зеркалом, их всех за пояс заткнул и в окно выкинул. Я тут недавно еще одну натужную попытку глянул. С сэром Энтони Хопкинсом. Бляха-муха, вот чего они над стариком издеваются? У него должен быть уже специальный ассистент для поднятия век. 78 лет для полноценного лицедейства — явный перебор.

— Вообще-то, когда он в «Обряде» снимался, ему всего 73 было. Но сэр Энтони в свое время бухал нещадно, и довольно долго. Сейчас, это всё, конечно же, дает о себе знать. Однако, возраст не всегда помеха. Режиссер «Изгоняющего дьявола» в 75 лет так оторвался, что любо-дорого!

— Это ты про «Киллера Джо» с Макконахи? Даааа... Кстати, совсем недавно впервые посмотрел.

— Ну и как?

— Сильно, стильно. Не видел бы титров, ни в жисть не распознал, что это Фридкин. Мрачняк беспросветный. С арт-хаусным душком.

— Да ты что? Это же шикарнейший стеб и язвительный глум над американским быдлом! Над всей этой, воспетой Стивеном Кингом, одноэтажной Америкой. Это же...

— Кстати, как тебе курица? — перебил его Ништяковский, — Помнишь, у нас всегда очередищи выстраивались, когда венгерских кур в магазин «выбрасывали»? Так то мороженые были. А это свежачок. Только вчера по Секешфехервару бегала.

— Очередей не помню — маленький был. Кстати, о курице! Ты помнишь в «Киллере Джо» хлещущую адреналином сцену с чикен-иррумацией?

— Ну не к столу же!

— Да я к тому, что это одна из лучших ролей МакКонахи! А вколачивание в голову банки с консервированной тыквой помнишь?

— Не обессудь, но тыквы, особенно консервированной, я сегодня не прикупил.

— Я серьезно говорю. «Киллер Джо» — это не просто черная сатира, это шоколадный торт с гвоздями внутри. Публика жадно кидается на сладкую приманку — Макконахи, и на заявленный жанр — «криминальная драма». Фридкин подсекает и с дьявольской ухмылочкой демонстрирует «простому американцу» вытащенную из этого самого американца зловонную требуху души. Алчность вместо селезенки, сто тысяч долларов — вместо сердца. «Мутанты вы — мои дорогие среднестатистические сограждане», — горько роняет Фридкин и гордо удаляется со сцены. Теперь уже навсегда... Вот такой сеанс социального экзорцизма от автора «Экзорциста».

— Как тебя проняло! Ты меня убедил. Надо будет ещё раз пересмотреть. Но теперь уже — с правильной точки зрения. Давай выпьем за гениев. Их до обидного мало осталось.

— Да уж. Даже за этим столом я вижу только двоих.

— Ну, понеслась!

Выпили. Вскользь закусили.

Ништяковский бережно и вдумчиво слизывал икринки с поверхности бутерброда. Потом встрепенулся: — Шикарная идея! Старый, затертый гэг «тортом в морду» обретает новую трактовку. Зритель зажравшийся такой: «Ой, фу, тортом в лицо. Не смешно!». Конечно не смешно! Это же трагедия. Потому что в торте гвозди!

— Не в торте, а в торту, — на автомате, по-профессорски, поправил Сикимякин и влюблённо посмотрел на корочку венгерского каравая, — И у Пазолини это уже было. Или у Бунюэля в «Андалузском псе».

— Ну и что? Кто помнит твоего Пазолини и что у него было-не было? Он в далёком семьдесят пятом ласты склеил. Цитируй, не хочу. На крайняк проканает за аллюзию. Сейчас модно выдавать голимый плагиат за «неожиданные отсылки к творчеству» — «пасхалки».

— Яйца они прячут, — проворчал Сикимякин, — Радуют неискушенного зрителя своими яйцами, спизженными у классиков.

— А я придумал исчерпывающую формулировку, которая отражает основные тенденции всего современного кинематографа: Тарантино -велик! Настолько велик, что даже фон Триер сосёт. А все остальные — сосут у фон Триера.

— Только Бондарчук-младший не сосёт. Не дорос! Но стремится.

Секундная стрелка приближала вечер.

Насыщенное плотоядными звуками безмолвие чревоугодия прервал ёрнический возглас Ништяковского:

— Почему я вообще должен знать и уважать всех этих тарковских, сокуровых, кир муратовых, параджановых, абуладзе, германов-хуерманов? Всех этих протяжных певцов уныния и безнадёги? Нудные, как собаки. Депрессивные, как похмельное утро в конце ноября на окраине Стерлитамака.

— Ты должен знать. Тебе по должности положено. Ты же — настоящий русский интеллигент. Или нет? Уже передумал?

— Мне кажется — они жулики. Либо в нас упорно пытаются вдолбить мысль, что в их произведениях есть глубинный смысл и сермяжная правда.

— Раз ты не понимаешь и не тащишься от мэтров кина «не для всех», значит ты отсталое, неразвитое существо! Питекантроп с узким лбом и еще более у-у-зеньким мировоззрением. И сквозь эту узкую щелочку своего бабуинского мировоззрения ты только и способен, что за немецкой порнухой подглядывать.

— Ну не скажи, сейчас немецкое порно только в разделе «Ретро и винтаж», раритет для ценителей!

— Да, да, ценитель! Если ты не восторгаешься Тарковским, Германом, Параджановым, Иоселиани, Абуладзе, Кирой Муратовой, Ларисой Шепитько — значит душа твоя черства и мозолиста, как седалище Педро Альмодовара.

— Соглашусь. Есть такое мнение. Существует такой способ прослыть человеком, который разбираессса, — Сикимякин воздел палец ввысь и изобразил значительность, — Не халам-балам, не «Калина красная» и «Операция «Ы», а токмо классики и гении артхаусного ботулизма. «Золотой лев», «Пальмовая ветвь», «Золотой медведь». «Он получил в Каннах. Я еду в Канны, посмотреть, кому вручат в Каннах...». Тьфу! «Куст сирени им в задницу!» — сказала бы незабвенная Фаина Раневская, глядя на все эти кинематографические собачьи свадьбы. Создали себе уютненькую башню из слоновой кости, с которой плюют на головы нормальных, я подчеркиваю — нормальных, как мы с тобой, зрителей. Всех остальных, кто из хомячкового тщеславия подписывается слыть гурманом и тонким ценителем, кормят дерьмом. И ведь, что самое удивительное — жрут-с.

— Старческое брюзжание?

— Конечно брюзжание! И, конечно, уже совсем не юношеское. Но я вот тебе тут красочно расписал, как Фридкин достойно сказал свое последнее слово в киноискусстве. Со стилем, со вкусом, с моральным посылом и с Макконахи в главной роли.