Синдром усталости
«...именно это и есть, тот самый свет яснознания, в конце тоннеля, который теперь мне так отчетливо виден, над этим страшным, отвратительным горизонтом»
Пахомов.
Мэр города отложил письмо в сторону и со вздохом посмотрел на оранжевую линию горизонта, которая действительно была так отвратительно высока. Задрана, словно подол деревенской бабы, стирающей бельё у ручья. Бесстыже, но удобно.
Градоначальник устал. Нет, сама работа его не тяготила. Эта должность была долгожданна, выстрадана и принята им с достоинством человека, действительно готового нести ответственность и менять город к лучшему. Мэр Артюхов не ожидал, что вместе с должностью он получит эксклюзивный бонусный набор в виде запредельной жадности супруги и отвратительных выходок пасынка, который день ото дня словно с кем-то соревновался в наглости, подлости и свинстве.
При мысли о пасынке Артюхов поморщился, как от зубной боли, и устало набрал номер прокурора:
— Виктор Сергеевич, не отвлекаю? Сам понимаешь, даже не знаю, что с ним, паршивцем, делать. Да-да, я все помню. Обязательно. Под мою личную ответственность. Уж я с него глаз… Конечно… Спасибо… Я твой должник…
За последний год такие звонки стали для Артюхова чем-то вроде мантры, которую он повторял то в наркологической клинике, то при общении с прокурорм, потом с начальником ГИБДД, с родителями пострадавших, снова с прокурором и так далее: под мою ответственность… Простите, ради Бога… Я понимаю, что деньги не помогут, но вот, возьмите… Я не забуду… Я пригляжу… Я ваш должник…
Ублюдок не признавал авторитет отчима. С негласного поощрения матери, Славик признавал со стороны Артюхова только материальные блага. Спортивные тачки на дни рождения, квартиру, кредитные карточки и наличные. А ещё Славик очень признавал адвокатов Артюхова и его, Артюхова, вынужденное покровительство. Одурелым, обкуренным голосом, крича в трубку: ало, дядя Саша, я какую-то шалаву на кузнецком сбил! Тут менты и вся эта лажа, я пьяный…
Вот в такие моменты в Славе с утробным рыком просыпалась сыновья любовь и пост-ахреневшее смирение, которое сводилось к домашнему аресту и временному отсутствию денег. Потом супруга Артюхова начинала истерить и давить на то, что Славик ему не родной, что она всегда чувствовала его холод к пасынку, а также угрозы, что к следующим выборам она подаст на развод, а заодно даст и развернутое интервью в СМИ, где выложит всё, что знает о его делах. И через пару дней арестант Славик получал ключи от машины, карточки и, несомненно, назидание Артюхова, что, мол, это было в последний раз и больше он его спасать не будет. Пасынок улыбался и одновременно заказывал столик в ночном клубе. Искалеченные судьбы, переломанные рёбра, ноги, проломленные черепа, разбитые машины, униженные люди и прочая мелочь переставали быть для Славика даже воспоминанием, как только угроза наказания исчезала. Паренек был трусом и подлецом, лицемером и подонком. И в том, что он таким стал, была и вина Артюхова.
Александр Петрович потёр рукой затекший затылок и снова взял в руки письмо Пахомова, которое было найдено возле повесившегося убийцы. Оно лежало на самом дне странной круглой глубокой ямы, которая была там совершенно не к месту.
«… настаёт момент, когда ты уже не важен для самого себя. Ты ведом чем-то большим и по-настоящему значимым. Ты становишься рабски преданным той всепоглощающей идее, которая так доходчива, так ясна и необходима. Горизонт не так прост, иначе была бы вертикаль. Безжалостно и однозначно. Но нет, нет, нет и нет. Он улёгся и издевается над всеми нами — копайте, копайте глубже! Будь он проклят! А Валентина спорила. Она говорила, что я безумец. Я пытался ей объяснить, что опустить линию горизонта на два километра вниз — это не прихоть, а скрупулёзный просчёт дистанционных составляющих. Это не игра с часами и минутами, а превосходство человека над временем. Она смеялась. Она хохотала. И тогда я решил…
Артюхов посмотрел в окно и как-то само собой отметил, что горизонт не видим. Было поздно, и мерзавец исчез из поля зрения, скрылся во тьме, залёг в засаду, но непременно атакует Артюхова утром. Пронзит его новый день, как иглой, распотрошит, раздавит, распластает. Раздался звонок мобильного. Александр Петрович разжал сжатые до побелевших костяшек ладони и ответил прокурору:
— Да, Виктор Сергеевич, очень рад слышать. Ни минуты не сомневался. Спасибо, Витя. Если бы ты знал, как я устал. Ну вот что с ними не так? Ведь всё же есть. Ну, буквально всё. Ты вспомни, как мы начинали. Как полуголодными студентами… А общагу на Куйбышева помнишь? Тётю Зою? А пельмени на углу по 32 копейки. Мы же с тобой пешком в институт ходили, чтобы деньги на кино сэкономить. А у него в семнадцать лет мерседес! В семнадцать! Ты вспомни, как нам влетело, когда ты поцарапал «копейку» отца. Как два дня у меня на чердаке жили, помнишь? Эх… Так может ты с женой к нам во вторник… а в среду. Понимаю, понимаю. Ещё раз спасибо, Витя. До встречи.
Возвращаться домой не хотелось и, Артюхов, отзвонившись жене и наврав про встречу с губернатором, прилёг на стоявший в углу кожаный диван, выпил рюмку коньяка и снова взял в руки письмо убийцы Пахомова.
«Я Пахомов Р.С. обращаюсь к вам, как к человеку, который может что-то решить. Который, надеюсь, поймёт и по достоинству оценит саму идею моего дара и сделает всё необходимое для её осуществления. Мною всё рассчитано и проверено. Необходимая техника и административный ресурс в наличии у вас имеется. Так кто, как не вы?
Убийство жены послужило не отправной точкой, а финальным штрихом к картине того хаоса, который мы с вами должны привести к порядку. Вы и я, Пахомов и Артюхов»
На этом месте мэр провалился в тревожный сон. Ему снились глубокие ровные ямы. Снился убийца Пахомов в пчелином обличии. Он назойливо жалил Александра Петровича в бедро и занудно жужжал: вы и я, Пахомов и Артюхов. Вы и я.
Его разбудил телефон. Уставший мозг не отпускал сон, и Артюхову потребовалось время, чтобы текст на другом конце начал приобретать осмысленность:
— Вы слышите, Александр Петрович? Они возвращались из клуба, слава Богу, не на машине, у спуска к Нижнему Озеру, там ступеньки такие, знаете? Он неожиданно начал что-то кричать и со всей силы ударил девушку бутылкой в висок. Она упала и разбила голову. Умерла мгновенно. Ваш сын, простите, ваш… Слава лёг на спину, раскинул ноги и руки, выгнулся и захрипел. В таком виде он лежал до прибытия полиции. Мы ничего не можем сделать. Там везде камеры и запись уже у следователя. Погибшая девушка – дочь бизнесмена Шилова. Вы должны его знать.
У Артюхова прихватило сердце. Он автоматически потёр рёбра и прохрипел:
— Где он?
— В четвертой городской. Туда ближе всего было. У него передоз. Там столько всего намешено, что можно открывать химическую лабораторию. Врачи вкололи лошадиную дозу успокоительного. Проспит минимум два дня. Мы можем сослаться на невменяемость. Я позвоню Альберту Генриховичу, мы можем…
Артюхов не дослушал помощника. Он подошел к сейфу и, достав пистолет, засунул его за пояс и уверенным голосом приказал подать машину.
В четвёртой городской больнице Александра Петровича ждали. Главврач встретил его у входа в приёмное отделение:
— Здравствуйте, Александр Петрович. Мы положили его в седьмой люкс. Простите, но у дверей дежурит полиция. Сами понимаете. Обстоятельства.
Пожав руку врачу, Артюхов подошёл к дверям палаты-люкс. На встречу ему поднялся полицейский. Мэр прорычал:
— Пустите! Я его отчим.
— Я знаю, Александр Петрович. Только не долго. Не положено...
Недослушав, Артюхов спокойно открыл дверь и вошёл. Пасынок отдыхал в объятиях успокоительного. От руки тянулась трубка капельницы. Лицо Славика было безмятежным. Казалось, он даже сейчас насмехается над отчимом. Даже беспомощно лёжа под капельницей, он умудрялся поганить всё: воздух, время, тусклый сраный горизонт, вырисовывавшийся в предрассветной дали. Он осквернял саму жизнь и всё, что с ней связано. Мэр достал пистолет и положил на прикроватную тумбочку. Затем взял с соседней кровати подушку и склонился над пасынком.
Через минуту, когда всё было уже кончено, Артюхов посмотрел на новую, но по-прежнему неестественно высокую линию горизонта, которая всё отчетливее и назойливее начинала проступать за окном, взял пистолет и с кривой усмешкой прошептав: вы и я, Пахомов и Артюхов… Выстрелил себе в рот.