Никогда не сдавайся, потому что песня еще не закончена
В качестве небольшой преамбулы: у Эдгара Аллана По есть замечательный рассказ про похищенное письмо. Опуская детали, хочу отметить изложенный там любопытный способ маскировки того, что нужно скрыть. Всё до омерзения просто — чтобы надёжно спрятать, нужно оставить на виду. Там, где не будут искать.
Где надёжнее спрятать зелёный лист? В лесу.
Где наиболее питательная среда и безграничное поле возможностей для реализации своих пороков упырям, вурдалакам, католическим святошам, педофилам и садистам всех калибров?
Там, где есть дети.
И там, где они беззащитны.
В истории каждой страны есть свои чёрные пятна. Набожная и строгая Ирландия не стала исключением. Благими намерениями вымощена дорога в ад — это крылатое выражение, как никакое иное подходит к Ирландским католическим учреждениям Прачечные Магдалины, созданным в XVIII веке для падших женщин. Родственники определяли в эти заведения заблудших овец, дабы те искупили грехи тяжёлым трудом и отречением от внешнего мира. Позже туда стали отсылать женщин, забеременевших вне брака, сирот и тех, кто, по мнению общества, не вписывался в рамки нормальных. Детей этих женщин после рождения отбирали у матерей и передавали в другие семьи.
С 1922 по 1996 год Прачечные Магдалины представляли собой сеть женских и детских исправительно-трудовых учреждений под покровительством Католической церкви. В этих приютах 56 000 женщин подверглись сексуальному, психологическому и физическому насилию, а каждый шестой ребенок, рожденный в стенах учреждений, умер и был захоронен — как и женщины — в безымянных братских могилах. Трудные подростки и сироты, которых направляли в эти концлагеря с фашистскими методами перевоспитания за кражи, мелкие хулиганства, а также дети, отнятые у матерей-одиночек, становились жертвами насилия. В интернете много информации и о жизни в стенах этих учреждений, и об укрывательстве преступлений высшим католическим духовенством. Также опубликованы расследования, показания свидетелей, жертв и самих преступников — сановников, монахинь.
В 2013 году Ирландское правительство признало вину и начало выплачивать компенсации жертвам, однако Католическая церковь Ирландии так и не признала ответственности за эти чудовищные деяния.
Сегодня я хочу поговорить о двух фильмах, снятых по реальным событиям. Обе картины — прежде всего о человеческом неравнодушии. О неспособности некоторых из нас пройти мимо произвола и унижения себе подобных, чьими бы руками это не совершалось. В данном случае речь о настоящих уголовных преступлениях, совершенных служителями церкви под прикрытием имени Господа. Трудно это понять и в это поверить, но те, кто, казалось бы, по зову сердца и души призван любить, оказывать духовную помощь и служить добру, на самом деле оказываются больными ублюдками, волками в овечьих шкурах. Они приходят в Церковь, чтобы безнаказанно утолять похоть, жажду крови и власти над жизнями и телами несчастных детей, за которых некому заступиться.
Но такие люди, как оказывается, есть. Пусть единицы — но они существуют. Те, кто не могут пройти мимо, не делают вид, что ничего не происходит, не закрывают глаза и не умывают руки. Те самые люди, которые могут повлиять на судьбу хотя бы одного человека, могут дать шанс на жизнь нескольким, а возможно, и спасти многих.
Киноленту «Песня для изгоя» (русская версия перевода, 2003 г.), по одноимённой книге Патрика Галвина «Песня для оборвыша» («The Song for a Raggy Boy»), сняла ирландский режиссёр Эйшлинг Уолш. Примечательно, что писатель выступил сценаристом фильма.
Бывший ирландский солдат, сражавшийся на стороне республиканцев во время Гражданской войны в Испании (1936 — 1939 гг.), Уильям Франклин (актёр Эйдан Куин) устраивается светским учителем языка и литературы в католическую исправительную школу для трудных подростков.
В стенах учреждения установлены строгие правила и методы исправления. Ломка личности будущего воспитанника начинается уже на пороге. У поступающих при оформлении на входе отбирают имена. Отныне к ним обращаются строго по присвоенным трёхзначным номерам. За малейшую провинность, несогласованное действие, нарушение дисциплины — за всем этим следит брат Джон — следует наказание: избиение, порка, хождение в нижнем белье по двору с матрасом на спине, обливание ледяной водой и прочие издевательства. Если дотронуться до стены, разделяющей возрастные группы в школьном дворе, также последует наказание.
Новому учителю Франклину не нравятся такие методы и устав монастыря. Ему в любой форме претит насилие над детьми. Он открыто заявляет о своей позиции настоятелю и заступается за подростков, когда брат Джон демонстративно и беспощадно карает детей за любую, самую незначительную провинность.
В первый рабочий день учитель объявляет ученикам, что ему всё равно, по каким причинам они попали в школу. Он называет их по именам и устанавливает свои правила, согласно которым дети на его занятиях должны обращаться друг к другу по имени.
Из всех ребят у него устанавливаются более доверительные отношения с малолетним воришкой Лиамом Мерсером. Он оказывается очень толковым, способным и смелым парнем. Между ними завязывается нечто подобное дружбе — дружбе ученика и учителя. Что показательно: не имея церковного сана, далекий от религии, попадая в «дом Господа», где, в принципе, должны царить милость и милосердие, Франклин оказывается чуть ли не единственным адекватным, нормальным — в общепринятом смысле — человеком, который не может просто так, со спокойной душой, наблюдать истязания ребёнка.
Единственный из всех — коммунист по убеждениям — он не остался равнодушным и попытался бороться с системой тоталитарного насилия — с ломкой детей через колено под хор молитвенных песнопений.
Мне сложно даже представить, что чувствует так называемый человек с улицы, глядя на разгул жестокости и садизма в отношении бесправных детей в стенах исправительного католического учреждения. А ведь это не совсем тюрьма, на минуточку. А ведь на стенах — кресты с распятиями. А ведь монахи молятся, стоя на коленях. А ведь некоторые из них, возможно, даже верят в то, что совершают благое дело.
Братья не вызывают ничего, кроме тошноты. Что-то действительно бездушное, фашистское в их надменных, холодных глазах рептилий, в чёрных сутанах, в их неторопливом фланировании с руками за спиной между рядами покорных детей. Вы только гляньте, как они упиваются властью над этими виновато сгорбленными спинами, на их надменные лица... Они служат системе верой и правдой: под благочестивыми лозунгами, под утренние и вечерние молитвы, с именем Господа нашего Иисуса Христа на устах, творят зло, закрывают глаза на зло, или того хуже — покрывают насильника брата Мака и психопата-садиста брата Джона, в шкуру которого великолепно втиснулся шотландский актёр Иэн Глен. Временами кажется, сейчас он откроет рот и облизнёт губы раздвоенным змеиным жалом. Отец-настоятель разводит руками, ибо ничего не может сделать, потому что происходящее бесовство «крышует» сам епископ.
«Делай, что должно, и будь, что будет» — примерно так решает для себя Уильям Франклин и продолжает делать то, что умеет. Он вскоре научит своих воспитанников читать, заинтересует их литературой и поэзией. Помимо преподавательского таланта, он не растерял человеческое в себе — доброту, милосердие, сохранил внутреннюю свободу. Учитель трудится с ребятами в поле, поддерживает их идею по изготовлению рождественской инсталляции для местной церкви. И это вовсе не лицемерная попытка втереться в доверие педофила с рыбьими глазами. Уильям Франклин просто человек, любящий детей за то, что они дети — без грязи на душе. Не скупится на похвалу, поощряет и даже делает для них подарки — книги. Необыкновенно трогательный момент, когда мальчишки разворачивают, может впервые в жизни — подарки на Рождество.
Безусловно, фильм тяжелый. Кто-то может расценить его как дискредитацию христианства и чуть ли не комплимент коммунистическим идеям. Но позвольте: данные христианские концлагеря поддерживались ирландским католическим епископатом, а значит, подчинялись Ватикану. Главный герой — протагонист, учитель Франклин — сражался в годы Гражданской войны в Испании на стороне коммунистов-республиканцев против франкистских повстанцев. Диктатура Франко, установившаяся в Испании и продержавшаяся до 1975 года, существовала при поддержке, в том числе, и Ватикана, признавшего режим Франко, обвинившего республиканцев в безбожии и объявившего их главной угрозой для христианского мира. Антагонист — брат Джон — олицетворяет Католическую церковь и систему исправительно-трудовых лагерей.
Фильм — о вечном. О добре и зле. О правде и лжи. О лицемерии и честности. О дружбе, верности и о том, что один неравнодушный человек может изменить многое, всего лишь сделав жест, протянув руку помощи, не пройдя мимо и не оставшись в стороне. Фильм о том, что учитель — это не просто работа, а призвание. До Франклина на его месте были многие: кто-то ушел, потому что не справился, кто-то не смог смотреть на происходящее насилие, кого-то сломала и выплюнула система. До его прихода долгие годы ничего не менялось. Возможно, другие просто закрывали глаза на детскую боль. Да и немудрено: раз это делает Католическая церковь, значит, так и надо?!
Франклин смог. Он стал для трудных подростков товарищем, показав на своем примере, что нужно отстаивать себя. Бунт мальчиков во время порки братьев на Рождество — плоды его личного влияния. Что-то в этом очень близкое нам, повзрослевшим детям, согласитесь. Детей не обманешь — они «сердцем видят», с малых лет чувствуют правду на уровне генов, распознают настоящую, не показную любовь и добро, как вкус материнского молока. И они верят тому, кто их любит, пусть даже чуточку, пусть это чужой человек, — но им так нужны его рука, частица тепла, а может, даже просто его присутствие рядом...
Кино символично. Религиозная атрибутика, кресты, распятия, «благие намерения» под хвалу Господу нашему Иисусу Христу — учитывая время действия (канун Второй мировой) — словно отсылают к нацистской Германии, к ее лозунгам и эмблемам на пряжках солдат СС: «Gott mit uns».
Сердце в терновнике — эмблема школы, словно Спаситель в терновом венце.
Бог терпел и нам велел.
Поистине леденящая душу сцена — убийство Лиама Мерсера —будто прямая цитата из Библии и аналогия распятия Христа.
Слеза ребенка, говорите? Достоевский?
Под висящим на стене крестом с распятием Бога брат Джон с пеной у рта и криком «Я распну тебя!» забивает до смерти мальчика. Ребенка. В зажатой руке у Лиама осталась фотография Уильяма Франклина с боевыми товарищами, которую учитель дал ему. Думаю, режиссер не случайно сделал на этом акцент: в минуту расставания с жизнью умирающий ребенок сжимает в руке самое дорогое — фотографию, наверное, единственного человека, кто был к нему добр в его короткой жизни.
А там, за забором, продолжается жизнь. Люди ищут еду и тепло, радуются своим жалким крохам счастья. А здесь, под распятием Господа, служитель церкви убивает невинного ребенка.
И миру хоть бы что.
Что может быть громче? Война? Апокалипсис?
Так вот он и есть. Он уже наступил. И неважно, что это всего лишь кино. Это видимая часть айсберга. Мицелий, прорастающий спорами зла повсюду.
Беспомощность... И только слезы в глазах. Как слабо они помогают в борьбе со злом. Но что, если в бессилии опускаются руки?
Что остается учителю после смерти своего ученика? Смерти от рук, так называемого, наставника? Конечно, после убийства ситуация локально изменилась: поднялся шум, приехали люди из епархии, садиста и убийцу Джона вместе с грязным педофилом Маком перевели в другие учреждения. Разумеется, без уголовного преследования. Просто, так сказать, на нижеоплачиваемую работу. Подальше от глаз. Для мальчиков это какая-никакая перемена к лучшему, лишний глоток воздуха...
Чистые, непорочные руки праведников, пахнущие ладаном, чуть ослабили хватку на их горле. Но это ничуть не изменило систему в целом. А учитель, как и в Испании, снова проиграл. Снова потерял близкого человека.
Значит, отступить, уйти, убежать? А стоило ли вообще начинать этот путь? Когда на тебя смотрят глаза несчастных детей, а ты понимаешь, что именно ты стал для них светлым лучом в беспросветной тьме, — бежать?
В заключительной коде происходит чудо: заикающийся Патрик, преодолев неизлечимый недуг речи, в отчаянной попытке остановить и вернуть учителя совершенно без запинки читает стихи из сборника ирландской поэзии:
Благая ночь царит вокруг.
Ей не преграда дверь темницы.
Она тебе поможет, друг,
Сломать привычные границы.
А ветер — наш союзник он —
Вручит нам боевые ранцы.
Мы снова встретимся с тобой,
Там, где встречаются повстанцы.
«Мелочи жизни» (2024) — в картине освещена та же тема, что и в «Песне для изгоя», но уже в контексте событий 1985 года. Драма об ирландском угольщике Билле (Киллиан Мёрфи), который случайно становится свидетелем жестокого обращения с девушкой в одном из католических исправительно-трудовых монастырей. Простой работяга оказывается перед моральным выбором: пройти мимо и сделать вид, что ничего не происходит, или же что-то предпринять. Картина снята по одноимённому роману Клэр Киган.
Тема человеческого неравнодушия... Как ни крути, её не заешь просто так попкорном в погоне за развлекательным контентом. Зло — вот оно, оно творится рядом, прямо сейчас, прямо в эту минуту, буквально за углом от тебя. Без разницы, какого масштаба. И одни просто идут в ближайший бар, чтобы алкоголем смыть неприятный осадок с души, а других это заставляет задуматься, остановиться. Возможно, переосмыслить свою жизнь, взвесить, в конце концов, хоть что-то предпринять, чтобы уменьшить зло.
«Это не твоё дело»,
«Если хочешь чего-то добиться в жизни, нужно чего-то не замечать».
Фильм имеет эффект отрезвляющей пощёчины не меньше, чем «Песня для изгоя». Если там речь шла о человеке внутри системы, то в «Мелочах жизни» герой — посторонний. Билл не имеет отношения к исправительным учреждениям, просто, если хотите, случайный свидетель. Он, в отличие от учителя Франклина, не наблюдает каждый день несправедливость и насилие. Всего один раз увидев несчастную Сару на угольном складе, с того момента не может спокойно спать, ходить на работу, продолжать жить, делая вид, что ничего не происходит.
Имеющий уши, да услышит. Фильм переполнен цитатами из Библии, пересказанными режиссёром своим языком. Пусть кому-то не хватит ярко выраженной зрелищности, но у меня от него мороз по спине. Словно едва различимый голос за кадром сквозь белый шум нашёптывает о чём-то жутком, страшном — намеками, полутонами. Весь ужас происходящего выведен на второй план: он остаётся в глазах девушек из монастыря, в хладнокровном выражении лиц монахинь. (Кстати, вот эта концепция умерщвления плоти напоказ — главная скрепа католицизма... Кто может точно определить, сколько там святости за этими постными лицами? Какие штормы и цунами бушуют за полуприкрытыми веками?)
А на первом плане — обычная жизнь обычных людей, которые готовятся к Рождеству и строят планы по ремонту дома. Тут работает всё: и цветовая гамма, и динамика, и звук, создавая соответствующую атмосферу. И, конечно, воспоминания из детства. Может показаться, что воспоминания — параллельная история о другом, но дальше по сюжету становится ясно, что это перекрёстная травма главного героя.
Местные жители в городке отлично знают, что происходит в стенах монастыря. Это выплывает из разговоров Билла с приятельницей, из его бесед с женой. Наиболее показательная сцена, ярко раскрывающая всю подноготную происходящего в монастыре, — это разговор Билла с матушкой Мэри (Эмили Уотсон).
Они тихо общаются за чашкой чая, но каков же мощный подтекст скрыт за каменно-спокойным лицом монахини! По её ровному тону, «подарку» в конверте для жены Билла — по её голосу, по её механическим, бесстрастным движениям — становится окончательно понятно, что в этой истории точно всё не так благочестиво, как кажется на первый взгляд.
Матушка Мэри — антагонист, она олицетворяет в целом всю систему. Под благочестивыми лозунгами и деяниями во благо, как это часто бывает, совершаются преступления. Зачем матушка даёт взятку Биллу, если совершает добро? В картине много вещей, способных вызвать дрожь, одна из них — служба в канун Рождества и проповедь матушки Мэри. Она много и вдохновенно говорит о прощении, о любви, взаимопомощи. И вся паства ей вторит.
Кроме Билла.
Как и в первой картине, символизм, множественные христианские мотивы и отсылки к Святому Писанию постоянно сопровождают зрителя на всём протяжении фильма. Истинные — которые не в храмах, не в распятиях по стенам монастыря. Эти образы воплотил главный герой — Билл. Он приходит каждый вечер домой и моет руки от угля. Его терзают сомнения, он разговаривает с женой, знакомой и символично умывает руки. То есть показан процесс отмывания рук от грязи, невольным свидетелем которой он стал: «Я умываю руки, меня это не касается».
Но в конце концов он принял правильное решение. То, от которого падает камень с души.
В финале Билл выходит к зрителю чистый — с чистой совестью — и впервые за долгое время улыбается. Ещё одна аллюзия на библейские мотивы, но, в отличие от Понтия Пилата, он не остался в стороне, умыв руки. Отчётливо видна параллель с восхождением Иисуса на Голгофу, когда Билл с Сарой идут к нему домой. У девушки заканчиваются силы, он поднимает её и несёт на руках. Труден путь, тяжкий крест. Ну и, конечно, сам образ Билла — библейский добрый самаритянин. Билл — сторонний человек с улицы, он не служитель Церкви, но почему-то он единственный, кто остался неравнодушным к чужому горю, подобно самаритянину, который помог ближнему из другой этнической группы и веры.
По воспоминаниям детства Билла можно написать отдельный разбор. Оттуда тянутся невидимые, но прочные нити: он погружается в своё детство на протяжении фильма, ищет ответы, ищет решение сегодняшней ситуации в прошлом. Суть застарелой раны его в том, что он тоже был рождён матерью-одиночкой. Если бы не богатая землевладелица, давшая работу и крышу над головой, его мать попала бы в такой же монастырь. Кроме того, важная деталь — девушка, которую он хочет спасти, носит такое же имя, как и его покойная мать — Сара.
Вообще, Билл показался мне несчастным, хотя у него внешне всё благополучно: есть семья и устроенная жизнь. Он глубоко эмпатичен — это видно из сцены его помощи сыну соседа, собирающего хворост на дороге: он даёт ему деньги. Когда гуляет ночью по городу, Билл становится свидетелем того, что мальчик пьёт молоко из миски на улице — из собачьей миски. Его незаживающая детская боль, вновь открывшаяся так случайно, не даёт ему быть счастливым даже внутри семьи. А с другой стороны, благодаря этой боли он острее понимает чужую боль и горе.
Вся наша жизнь состоит из мелочей.
Порой это приятные, сиюминутные мелочи: будь то глоток кофе утром, приятные запахи, замечательные цвета, которые удалось воплотить на холсте, симпатичные лица прохожих, их улыбки или же тот самый желаемый подарок на Рождество. А бывает, что мы не замечаем чего-то, отмахиваясь и не желая видеть очевидное горе и зло рядом, бездействуя и проходя мимо. Но каждый раз, когда мы умываем руки, приговаривая, что это не наше дело, — делаем ли мы действительно это ради своих близких? Становимся ли мы счастливее в дальнейшем? Или мы множим своим бездействием зло?
Мне кажется, и учитель Франклин из «Песни для изгоя», и угольщик Билл из «Мелочей жизни» олицетворяют того самого самаритянина из библейской притчи. Они оба потеряли в прошлом своих близких, оба ощущают боль в своём настоящем, но они не могут пройти мимо чужой беды.
И если учителя Франклина ждёт награда — любовь учеников, то и Билл нашёл успокоение и примирение с самим собой, когда помог несчастной Саре.
Счастье у всех разное, для кого-то это новый фасад дома, а для кого-то спасённая жизнь человека.
«... Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?
Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же».