Дух памяти
... Но память в нём жива, жив отлетевший дух.
Шарль Бодлер
Негромкое вопросительное ржание отвлекло Агнессу от увлекательного занятия — измельчения специй в мраморной ступке — и заставило выглянуть в окно.
Возле ворот стояла мохноногая лошадка чуть побольше пони, запряжённая в подобие автомобильного прицепа. Возница уже спустился с импровизированных козел — прикрученного к тележке сиденья от стула — и что-то говорил своей лошадке.
Агнесса, приподняв бровь, направилась к двери.
Сквозь ажурную решётку неожиданный посетитель мог её хорошо видеть, но не делал никаких попыток поздороваться, терпеливо ожидая, когда она подойдёт ближе.
Агнесса остановилась у ворот, вопросительно посмотрела на человека по ту сторону.
— Если вы, сударыня, соблаговолите открыть — у меня для вас подарок, — голос был бесцветный, чуть шелестящий, но тревоги не вызывал.
Хм, подарок! — ей никто никогда не дарил подарков. Разве что в детстве.
Она всё ещё стояла неподвижно, раздумывая. Человек ждал. Лошадка снова — теперь уже ласково, успокаивающе — заржала.
Агнесса решилась, откинула щеколду и приоткрыла створку. Мужчина взял из тележки коробку размером с книгу, подошёл на расстояние вытянутой руки:
— Вот, пожалуйста. Извините за беспокойство, — он слегка поклонился.
Агнесса взяла коробку — лёгкая, обтянутая вроде бы кожей или чем-то под кожу. Она в недоумении подняла голову. Возница уже сидел на своём месте, разбирая вожжи, и что-то говорил, очень тихо.
Агнессе показалось: «Мы справились». Кому это он?
Лошадь зацокала копытами, повозка-прицеп заскрипела, покатилась по дороге.
Дойдя до крыльца, Агнесса вдруг передумала и направилась в дальний конец сада, на полянку с цветущими маками. Там, усевшись среди цветов прямо на траву и положив коробку рядом, задумалась. Ей никто не мог прислать подарок. Никто! Уже очень давно она совершенно одна — и в доме, и в мире, и в жизни. Ни души рядом, даже живности домашней нет. Нет родных, любимых, друзей, просто знакомых. Появляются иногда персоны, люди-функции: продавец в магазинчике, куда она заходит раза два в неделю, представители каких-то служб — свет-вода... Она не помнит их лиц и вообще не принимает во внимание. Ну да, отшельница — если не считать того, что её «обитель» всё-таки расположена не слишком далеко от обитаемых мест.
От кого это? И что там?
Агнесса нерешительно взяла коробку. Да, кожа, цвета кофе с молоком. Не коробка — шкатулка: замочек с блестящей кнопкой. Она легко надавила, откинула крышку. Внутри коробочка синего бархата. Украшение?
Агнесса стянула с головы платок. Набросила на плечи. Выпрямилась и, затаив дыхание, открыла.
На шёлковой подкладке в фигурной выемке — флакон со стеклянной пробкой. Пробку оплетает золотая ленточка, закреплённая красновато-коричневой сургучной печатью. Духи!
Она никогда не пользовалась духами — как-то не довелось.
Агнесса мечтательно улыбнулась. Улыбка изменила её лицо — как будто тёмную сцену вдруг осветили огни рампы и занавес медленно пополз вверх. Поправив волосы, женщина аккуратно потянула концы ленты, снимая печать, с усилием открутила плотно притёртую пробку.
На утёсе, поросшем мхом и чахлой травой, сидела девушка, ещё почти девочка — тоненькая, бледнокожая, с густыми тёмными косами. Косы были такие тяжёлые, что голова невольно чуть запрокидывалась, и от этого девушка казалась слишком гордой и неприступной. Но глаза цвета серого мха с золотистыми точками и почти незаметными крапинками белил, чуть улыбающиеся губы, порывистость движений выдавали характер лёгкий, доверчивый и мечтательный.
Девушка играла концами наброшенной на плечи косынки, скручивала в жгут, завязывала-развязывала, разглаживала тонкими полупрозрачными пальцами. Вся — ожидание, нетерпение и трепет.
Воздух пах странно: прелым сеном, навозом, растёртыми листьями чёрной смородины и свежим спилом молодой сосны — или так пахнет море? Она смотрела в сторону моря, и глаза её меняли цвет на светлый циан, а потом, когда она оборачивалась к холмам, становились серовато-зелёными.
Солнце устало опустило лучи в воду, и тогда на фоне холмов появилась высокая фигура. Девушка, словно почувствовав, резко повернулась, вскочила и сделала шаг навстречу... Запах резеды и свежего мужского пота, кожа и табак, вечерняя роса, нагретая солнцем рыбья чешуя, серая амбра, старый сандал и мускус. У неё закружилась голова.
Море милосердно касалось почти невесомого тела, баюкало, пело тихим, бесцветным, чуть шелестящим голосом. Тёплая галька пахла счастьем и неотвратимостью.
Вплотную к забору рос старый вяз. Ветки были толстые, шершавые, по ним без опаски можно спуститься во двор. Мальчик легко спрыгнул, потом открыл тяжёлый засов на воротах и впустил девочку. Она с опаской шагнула внутрь.
— А если здесь кто-то живёт?
— Здесь живёт добрая волшебница, но она давно уже куда-то ушла или уехала — видишь, как всё заросло.
— Вдруг вернётся — а мы здесь...
— Она же добрая! Мы попросим, пусть желание исполнит.
— Какое?
— Ну, не знаю, придумаем.
Он взял подругу за руку, потянул в глубину сада. Девочка немного упиралась, но всё же шла, настороженно оглядываясь и прислушиваясь.
— Смотри! — мальчик подтолкнул её к открывшейся за деревьями поляне.
Маки — целая поляна маков! А в середине — примятая трава, как будто кто-то только что сидел там. И тёмный предмет, и ещё что-то блестящее.
Дети подошли ближе. Раскрытая шкатулка, рядом — бархатная коробочка, тоже открытая. В ней — бутылочка со стеклянной пробкой, на дне — золотистая жидкость.
— Кто-то оставил духи, — девочка, осмелев, взяла бутылочку в руки. — Интересно, чем пахнет...
Он нёс её на руках к потемневшим уже холмам. Нёс легко — она была как пушинка. Пушинка, пахнущая невозможным, несбывшимся — и невозвратимым: материнским молоком, светлыми слезами, сожжёнными письмами и острым одиночеством. Дувший в спину ветер доносил с моря ноты счастья, смешанного с ароматом растворившегося в воде солнца.