Из писем Софьи Андреевны супругу. Часть 12-я и последняя
Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1910 г). Ясная Поляна.
1. В хозяйстве неприятности; третьего дня в саду, перед флигелем привязали на время лошадь, Бурого мерина; я убиралась во флигеле. И среди дня, перед моими глазами почти, лошадь исчезла, и двое суток ее нет; вероятно увели. Вернулся Алексей Копылов (яснополянский крестьянин) из острога, где сидел четыре раза; уж не он ли?
(4 мая 1910 г.)
2. … он (Владимир Григорьевич Чертков - лидер "толстовства", близкий друг Л. Н. Толстого) видно надеется, что ты ему отдашь, когда захочешь, дневники свои (семь тетрадей дневников Толстого за десять лет, начиная с 1900 года) для работы. Опять день и ночь терзанья, что ты их ему отдашь тихонько от меня. Одна надежда, что ты дашь мне хранить бумагу и ключ от ящика в банке. Отдай, голубчик. Я ведь ровно ничего не могу сделать, всё будет на твоё имя. Сними с меня эти два тяжелые, постоянно гложущие меня подозрения: 1) что ты тихонько от меня уйдешь, 2) что ты тихонько от меня опять отдашь Черткову дневники.
Толстой писал Софье Андреевне 14 июля: «Старые дневники возьму у Черткова и буду хранить сам вероятно в банке. Если тебя тревожит мысль о том, что моими дневниками, всеми местами, в которых я пишу под впечатлением минуты о наших разногласиях и столкновениях, что этими местами могут воспользоваться недоброжелательные к тебе будущие биографы, то, не говоря о том, что такие выражения временных чувств как в моих, так и в твоих дневниках никак не могут дать верного понимания о наших настоящих отношениях, - если ты боишься этого, то я рад случаю выразить в дневнике или просто, как бы в письме, мое отношение к тебе и мою оценку твоей жизни. Мое отношение к тебе и моя оценка тебя такие: как я смолоду любил тебя, так я, не переставая, несмотря на разные причины охлаждения, любил и люблю тебя. Причины охлаждения эти были (не говорю о прекращении брачных отношений, - такое прекращение могло только устранить обманчивое выражение не настоящей любви), причины эти были
во-1-х, всё большее и большее удаление мое от интересов мирской жизни и мое отвращение к ним, тогда как ты не хотела и не могла расстаться, не имея в душе тех основ, которые привели меня к моим убеждениям, что очень естественно и в чем я не упрекаю тебя.
Во-2-х (прости меня, если то, что я скажу, будет неприятно тебе, но то, что теперь между нами происходит, так важно, что надо не бояться высказывать и выслушивать всю правду), во-вторых, характер твой в последние годы все больше и больше становился раздражительным, деспотичным и несдержанным. Проявления этих черт характера не могли не охладить — не самое чувство, а проявление его.
В-3-х, - главная причина была роковая, та, в которой одинаково не виноваты ни я, ни ты, - это наше совершенно противоположное понимание смысла и цели жизни. Всё в наших пониманиях жизни было прямо противоположное: и образ жизни, и отношение к людям, и средства к жизни - собственность, которую я считал грехом, а ты необходимым условием жизни. Я в образе жизни, чтобы не расставаться с тобой, подчинялся тяжелым условиям жизни; ты же принимала это за уступки твоим взглядам, и недоразумение росло все больше и больше.
Были и еще другие причины охлаждения, виною которых были мы оба, но я не стану говорить про них, потому что они не идут к делу. Дело в том, что я, несмотря на все бывшие недоразумения, не переставал любить и ценить тебя. Оценка же моя твоей жизни со мной такая. Я, развратный, глубоко порочный в половом отношении человек, уже не первой молодости, женился на тебе, чистой, хорошей, умной, 18-тилетней девушке, и, несмотря на это мое грязное, порочное прошедшее, ты почти 50 лет жила со мной, любя меня, трудовой, тяжелой жизнью, рожая, кормя, воспитывая, ухаживая за детьми и за мной, не поддаваясь тем искушениям, которые могли так легко захватить женщину в твоем положении - сильную, здоровую, красивую. Но ты прожила так, что я ни в чем не имею упрекнуть тебя. За то же, что ты не пошла за мной в моем исключительном духовном движении, я не могу упрекать тебя и не упрекаю, потому что духовная жизнь каждого человека есть тайна этого человека с богом, и требовать от него другим людям ничего нельзя. И если я требовал от тебя, то я ошибался и виноват в этом».
(15 июля 1910 г.)
3. Этот новый удар, злой поступок относительно лишения авторских прав твоего многочисленного потомства, судьбе угодно было мне открыть, хотя сообщник в этом деле и не велел тебе его сообщать мне и семье.
Он (Чертков) грозил мне напакостить, мне и семье, и блестяще это исполнил, выманив бумагу от тебя с отказом (В подписанной Толстым объяснительной записке к завещанию от 31 июля 1910 г. точка зрения Толстого сформулирована так: «Он желает, чтобы все его сочинения не составляли после его смерти ничьей частной собственности, а могли бы быть издаваемы и перепечатываемы всеми, кто этого захочет…)
Правительство, которое во всех брошюрах вы с ним всячески бранили и отрицали, - будет по закону отнимать у наследников последний кусок хлеба и передавать его Сытиным и разным богатым типографиям и аферистам, в то время как внуки Толстого по его злой и тщеславной воле будут умирать с голода.
Христианская любовь последовательно убивает разными поступками самого близкого (не в твоем, а в моем смысле) человека - жену, со стороны которой во всё время поступков злых не было никогда, и теперь кроме самых острых страданий - тоже нет. Надо мной же висят и теперь разные угрозы. И вот, Лёвочка, ты ходишь молиться на прогулке - помолясь, подумай хорошенько о том, что ты делаешь под давлением этого злодея, - потуши зло, открой свое сердце, пробуди любовь и добро, а не злобу и дурные поступки, и тщеславную гордость (по поводу своих авторских прав), ненависть ко мне, к человеку, который любя отдал тебе всю жизнь и любовь ....
Если тебе внушено, что мною руководит корысть, то я лично оффициально готова, как дочь Таня, отказаться от прав наследства мужа. На что мне? Я очевидно скоро так или иначе уйду из этой жизни.
(14 октября 1910 г.)
4. Лёвочка, голубчик, вернись домой, милый, спаси меня от вторичного самоубийства. Лёвочка, друг всей моей жизни, всё, всё сделаю, что хочешь, всякую роскошь брошу совсем; с друзьями твоими будем вместе дружны, буду лечиться, буду кротка, милый, милый, вернись, ведь надо спасти меня, ведь и по Евангелию сказано, что не надо ни под каким предлогом бросать жену. Милый, голубчик, друг души моей, спаси, вернись, вернись хоть проститься со мной перед вечной нашей разлукой.
Об обстоятельствах своего ухода Толстой так записал в своем дневнике: «В прежние ночи я не смотрел на свою дверь, нынче взглянул и вижу в щелях яркий свет в кабинете и шуршание. Это Софья Андреевна что-то разъискивает, вероятно читает. Накануне она просила, требовала, чтоб я не запирал дверей. Ее обе двери отворены, так что малейшее мое движение слышно ей. И днем и ночью все мои движенья, слова должны быть известны ей и быть под ее контролем. Опять шаги, осторожное отпирание двери и она проходит. Не знаю от чего, это вызвало во мне неудержимое отвращение, возмущение. Хотел заснуть, не могу, поворочался около часа, зажег свечу и сел. Отворяет дверь и входит Софья Андреевна, спрашивая «о здоровье» и удивляясь на свет у меня, который она видит у меня. Отвращение и возмущение растет, задыхаюсь, считаю пульс: 97. Не могу лежать и вдруг принимаю окончательное решение уехать. Пишу ей письмо, начинаю укладывать самое нужное, только бы уехать. Бужу Душана (Душан Петрович Маковицкий - словацкий врач, писатель, переводчик, общественный деятель. Врач семьи Толстого и яснополянских крестьян), потом Сашу, они помогают мне укладываться. Я дрожу при мысли, что она услышит, выйдет — сцена, истерика, и уж впредь без сцены не уехать. В 6-м часу всё кое-как уложено [...]. Я дрожу, ожидая погони. Но вот уезжаем. В Щекине ждем час, и я всякую минуту жду ее появления. Но вот сидим в вагоне, трогаемся, и страх проходит, и поднимается жалость к ней».
(29 октября 1910 г.)
5. Лёвочка, друг мой, ведь всё, что ты писал великого, художественного и духовного, - всё ты писал, живя со мной. Если моя нервная болезнь мешала тебе теперь работать, - прости меня, голубчик. Я начала усиленно лечиться вчера; ежедневно, два раза по целому часу я должна сидеть в теплой ванне с холодными компрессами на голове и почти весь день лежать. Буду слушаться тем более, что я дошла до ужасного состояния вследствие твоего поступка, - т. е. отъезда, до тебя, верно, дошли слухи, что в ту минуту, как Саша (дочь) мне сказала, что ты уехал совсем, я, не дочитав твоего письма, - убежала, и прямо навзничь, чтоб не было спасенья - бросилась в средний пруд.
И как это я, чуткая, не слыхала твоего отъезда? Когда я убежала, я, верно, имела ужасный вид, потому что Саша немедленно созвала Булгакова (Валентин Фёдорович Булгаков последователь и последний секретарь Л. Н. Толстого), Ваню (лакей) и повара, и они пошли за мной. Но я уже добежала, вода меня всю закрыла, и я почувствовала с наслаждением, что вот, вот - и конец моим душевным страданиям - навсегда. Но богу не угодно было допустить нас с тобой до этого греха; бедная Саша и Булгаков бросились совсем одетые в воду и с трудом вытащили меня с помощью Вани и повара и снесли домой.
Лёвочка, милый, неужели ты навсегда ушел от нас? Ведь любил же ты меня раньше? Ты пишешь, что старики уходят из мира. Да где ты это видал? Старики крестьяне доживают на печке, в кругу семьи и внуков свои последние дни; то же и в барском и всяком быту. Разве естественно слабому старику уходить от ухода, забот и любви окружающих его детей и внуков?
(30 октября 1910 г.)
6. Помирилась с Чертковым, причастилась. Быстро слабею от голодовки, если хочешь спасти, приезжай скорей, а то прощай, прости, не могла больше страдать
(1 ноября 1910 г.)
Диагноз, поставленный 19 июля 1910 г. психоневрологом Г. И. Россолимо (Григорий Иванович Россолимо - невропатолог, психоневролог и дефектолог) усмотрел в состоянии Толстой тяжелую форму аномалии, найдя в ней «дегенеративную двойную конституцию: паранойяльную и истерическую, с преобладанием первой» и констатируя «эпизодическое обострение болезни». Позднее в диагнозе, данном уже после смерти Л. Н. Толстого в связи со спором о его литературном наследстве, Россолимо высказался вообще о характере Толстой, сводя его к сочетанию двух дегенеративных конституций (истерической и паранойяльной) и полагая, что первая сказывается в «сосредоточении всех интересов вокруг собственной личности вплоть до принесения в жертву интересов истины и лучших чувств, до полной неразборчивости средств для достижения своих целей».
Диагноз, поставленный в ноябре 1910 г. психиатром Растегаевым (Растегаев Пантелеймон Иванович, врач-психиатр): «Восприятие внешних впечатлений не нарушено, ориентировка в месте и времени сохранена вполне. Сознание совершенно ясное и остается таковым даже во время возбуждения. Внимание в общем не расстроено; но у Софьи Андреевны проглядывает резкое стремление сделать себя, свою личность, свои интересы центром, на который были бы обращены взоры не только её близких, родных, друзей, знакомых, но и случайных лиц, с кем ей приходится сталкиваться. Память сохранена очень хорошо и она припоминает факты близкого и далекого прошлого не только в их общих очертаниях, но припоминает и мелкие детали их. Со стороны суждения и критики у Софьи Андреевны наблюдаются известные расстройства. Эти расстройства выражаются в слабости критики и особенно самокритики. Считая свои взгляды, стремления справедливыми, она не обращает внимания на доводы окружающих и в стремлении отстоять свои взгляды она нередко уклоняется от правдивой передачи виденного или слышанного. Будучи настойчива в достижении намеченной цели, она может совершать поступки, опасные для жизни. Но нельзя отрицать, что степень опасности ею учитывается, конечная же цель - достижение желаемого. Все её действия и поступки вытекают из определенного эмоционального состояния. В суждении Софьи Андреевны проглядывает непоследовательность и отсутствие связи между изложением и выводом. В моменты возбуждения она настолько слабо может подавлять проявление этого, что в состоянии выйти из рамок обычных, повседневных отношений. Вот в самых общих чертах те выводы о психической индивидуальности графини, которые дают мне известное право заключить, что Софья Андреевна, страдая психопатической нервно-психической организацией (истерической), под влиянием тех или иных условий, может представлять такие припадки, что можно говорить о кратковременном, преходящем душевном расстройстве»
