Нет, девочки, это мне не снилось
— Нет, девочки, это мне не снилось, — сказала Тамара, зябко кутаясь в больничный халат, — но если я скажу им, что это был не сон, а правда, они меня не отпустят, чтобы я их не разоблачила. Они ради своих научных диссертаций на любую подлость готовы, и я для них самый удобный случай.
— Научные диссертации? — недоверчиво протянула Зойка, оглядывая обшарпанный коридор с пустующим медицинским постом. — Это тут что ли?
— Она только с виду простая психушка, — Тамара боязливо посмотрела в сторону ординаторской, — это они маскируются. А потом хвать! — на допросы тащат под видом приема у врача. В душу лезут, вопросы хитренькие задают, типа почему я в глаза собеседника никогда не смотрю. А зачем мне в них смотреть, если кругом одно притворство? Противно очень!
— Ну нам-то ты в глаза смотришь, — сказала я, — а давай мы с Зойкой пойдем к их начальству и подтвердим.
— Они вам не поверят, вы подруги, то есть лица заинтересованные, — сказала Тамара, — Да и не спорю я ни с кем, потому что прекрасно знаю, что у меня самой куча фобий. Я переступаю через трещины на асфальте, по сто раз возвращаюсь к запертой двери, чтобы проверить, заперла ли её, и проверяю свет и воду раз по пять, а вдруг не выключила. Но то, что эти гады украли мою память — это не фобия, а это факт. Тихо, девочки, они снова подслушивают.
Тамара осторожно поднялась с кресла и посмотрела на потолок. Потом указала пальцем на датчик пожарной сигнализации и еле заметно качнула головой, мол, а вы не верили!
— Ничего себе ужас, — сказала Зойка и толкнула меня в плечо, — да, Вер?
— Погоди, — сказала я, — Тамар, а почему они выбрали именно тебя?
— А кого еще? — Тамара как-то сразу осунулась и вернулась в кресло. — У меня память выдающаяся, я помню всё до мельчайших подробностей. Вернее, помнила. А сейчас ничего не помню, поймите вы это наконец!
— Мы понимаем-понимаем, — сказала Зойка, — ты только не волнуйся.
— Тамара, а зачем им твоя выдающаяся память? — не унималась я.
— Они создают секретный искусственный интеллект, который совмещает память человека и машины, — немного оживилась Тамара, — ну, чтобы машина была человечнее, понимаете? Хотят научить машину думать, а не просто копить данные. А тут я со своей подходящей для этого памятью. Они сразу переписали её на компьютер, как только я сюда поступила. На следующее утро просыпаюсь и ничего не помню, они всю ночь мою память переписывали. Я им так и сказала!
— И что ты им сказала? — воскликнула Зойка.
— Что видела во сне, как они память переписывали, — сказала Тамара, — прямо я сказать не решилась, они бы сделали со мной всё что угодно.
— Ну и правильно, — Зойка мельком посмотрела на часы, — Тома, у нас с Веркой перерыв заканчивается, нам на объект пора, через неделю сдавать будем, уже ночами красим, с закрытыми глазами, прикинь, оборжаться. Чего тебе в следующий раз принести? Апельсины или груши?
— Ничего не приносите, — сказала Тамара, — если больному гостинцы приносить, то его никогда не выпишут. Это народная мудрость такая.
Зоя выразительно посмотрела в мою сторону.
— Я тебе, Зойка, сейчас втащу, — нахмурилась Тамара, — я же вижу, что ты Верке показываешь, что я чокнутая.
— То она никому в глаза не смотрит, то она всё видит, — огрызнулась Зойка, — симулянтка хренова!
— Нет, я инвалидка хренова, — сказала Тамара.
— Неужели ты совсем-совсем ничего не помнишь? — спросила Зойка.
— Помню, где находится палата, пищеблок, процедурная, душ, — сказала Тамара, легко касаясь головы, — они мне чуть-чуть памяти оставили, чтобы я тут не заблудилась, а остальное забрали.
— Ну как это можно память забрать, а? — спросила я. Звучало прямо как в зловещем фантастическом рассказе.
— Очень просто, — сказала Тамара, — они скопировали импульсы нейронов, свели в одно электрическое поле, огородили контуром, и вот она, моя память без скорлупы, делай с ней что хочешь. Память — это электричество, в ней любой электромонтажник на раз разберется.
— Ты же не электромонтажник, — сказала Зойка.
— Ну и что, — лицо Тамары потеплело, — в прошлом году Федькина бригада электрощитовую рядом с нами монтировала, а мы рядом штукатурили. Я всё запомнила, что они говорили. И про закон Ома, и про силу тока, и про фазы, и про землю, хоть ночью меня разбуди. У меня же память выдающаяся, я же не врала вам.
— Ага, Федьку ты и сейчас помнишь? — усмехнулась Зойка.
— Помню, — немного растерялась Тамара, — даже не знаю почему. Получается, что как бы главное электричество у меня в голове вырубили, а аварийная лампочка горит. Чего вы ржёте?
— Аварийная лампочка у неё горит, — сказала Зойка, покатываясь от смеха, — да, Федьку просто так не вырубить.
— Жаль вот только, не помню, на чем мы с Федькой тогда расстались, — задумчиво сказала Тамара. — А вдруг он меня замуж звал? Ничего не помню!
— Вспомнишь понемногу, — сказала я.
— Без памяти, девочки, плохо, — сказала Тамара. — Я тут кино утром смотрела про любовь, даже мурашки побежали, я потом час вспоминала, что чувствуешь при поцелуях, и не вспомнила, всё забыла начисто.
— Федька напомнит, — привычно прыснула Зойка, но я пихнула её рукой.
— Послушай, Тома, — сказала я, — а ты совсем не помнишь, как с вышки падала? Там же пять этажей было. Как ты только цела осталась?
— Не помню, — Тамара крепко зажмурила глаза и потрясла головой, — нет, не помню. Ничего я, девочки, не помню.
— Но нас-то с Зойкой ты все-таки помнишь, — я попыталась улыбнуться.
— И вас помню, и ещё из своего детства немного помню, — сказала Тамара, — жара, лето, речка, рогоз, который дачники называли камышами, а они отличаются, у рогоза метелок нет. Из юности немного помню, только не хочется вспоминать, противно даже, потом помню, как на стройку пришла и как вас увидела и запомнила, и на этом всё. Больше ничего не помню. Девочки, расскажите, а как я упала?
— Мы же уже рассказывали, вчера, помнишь? — спросила Зойка.
— Не помню, — отозвалась Тамара. — И плевать, что не помню, убегу отсюда и всё.
— А дорогу-то найдешь? — спросила Зойка.
— Найду, — сказала Тамара, — я вначале свою память обратно выкраду, а потом сбегу. Я точно знаю, где они её прячут.
— В компьютере, что ли? — спросила Зойка.
— Не, в компьютере у них только копия, — понизила голос Тамара, — а сама память на цветочной клумбе закопана, прямо у входа в психушку. Они в мягкой земле ямку делают, на неё стекло кладут, под стекло листья одуванчиков, а внизу, на дне прячут память пациентов. Там много таких ямок. И моя там.
Тамара закрыла лицо руками.
— Только я одного боюсь. Боюсь ошибиться.
— В чем ошибиться, Томочка? — я погладила ладонью её плечо в больничном халате. — В чем ошибиться?
— Ямкой ошибиться, — горестно сказала Тамара. — Боюсь чужую память выкопать.
Тамара опустила руки, смотрела куда-то очень далеко от того места, где мы сидели, и еле слышно говорила:
— Такая ямка называется секретом. Стеклышко, одуванчики и память. Устала я, девочки, пойду.
Мы с Зойкой спустились вниз на лифте, вышли из дверей клиники и молча побрели мимо длинной цветочной клумбы.
— Жалко Томку, — сказала Зойка, — как она жива осталась, вообще непонятно, с такой высоты грохнуться. У меня до сих пор всё это перед глазами стоит. Томка лежит на щебенке, каска треснула и откатилась, волосы сильно из-под платка выбились.
— Погоди, — я внезапно повернула к клумбе. Опустилась на колени, раздвинула траву и увидела неровный осколок оконного стекла. Осторожно подняла. Под ним была ямка, набитая увядшими листьями одуванчика. Я протянула руку к листьям.
— Стоп, Вер, стоп, — вскрикнула Зойка, — я знаю, ты впечатлительная, рассказиками балуешься и всё такое, но лучше не надо, положи стекло на место, положи. И прекрати из всего, что тебя окружает, сочинять свои дурацкие рассказы, иначе окажешься рядом с Томкой. И кто вам будет апельсины с грушами таскать?
Я вернула стекло на место и обернулась на оставшийся позади больничный корпус. Его оконные стекла глухо закрывали вереницы одинаковых ямок, из которых на меня глядели люди с выражением лица нашей Тамары. Бесконечные забытые ряды чужих секретов. Им не хватало только мятых листьев одуванчиков, но права Зойка, я запросто додумаю их сама.