Божий карманчик

«Бам-м-м...» — воланчик со вставленным камешком летит с той стороны поляны, где хохочет девочка. На две секунды зависает в небе рядом с солнцем, и вот уже, шурша и распугивая стрижей, пикирует вниз. В который раз мальчик мечется на поляне, дрожа в азарте, — нужно успеть к подаче. Не замечая бьющую по ногам крапиву, размахнуться, поймать свистящий парашютик на ракетку в руке. Ощутить, как приятно ударит она по влажным пальцам, а сетка ответит упругим эхом под вековыми дубами: «Бам-м -м...» И вновь рядом с солнцем...

Сергея разбудил стук сапог во внезапной тишине автобуса. Вошедший у вокзала камуфляжный крепыш в зеленом берете угрюмо разглядывал пассажиров, говорил вполголоса с шофером. Пограничник спешил попутным до блокпоста. На одной щеке у «бойца» розовел большой шрам от ожога. Новая кожа наросла и стала розовой, как детская пяточка.

«Вот на хрена нужно было бороду сбривать перед поездкой»,— думалось Сергею сквозь дремоту. «А буду казаться на десять лет моложе, и погранец обязательно бумаги проверит. Сука, на кого попадешь еще... Хотя, с другой стороны, в паспорте-то я безбородый, меньше внимания...»

Водитель завел мотор, скоро выехали за город. Замелькали в окне неубранные поля и обгоревшие остовы грузовиков в густых придорожных посадках.

— Днепропетровск, значит? — ухмыльнулся крепыш, глядя в паспорт, — теперь нет такого города, знаешь ты, мирняк ср.. ый? В Днепре, короче, ты родился...

— Тогда и Кыива нет, — Сергей уронил костыль, досадуя на неожиданную слабость. — Киев есть, б.. ть — он мать городов...

— Ах, ты, гыдота! — шрам стал багровым, — а ну, быстро мне сказал: «Слава Украини... Гэроям...», — рука полезла в несуществующую кобуру.

— Отстань ты от инвалида, воин! Что он тебе сделал? Вон твой блокпост... — пенсионерки загалдели на камуфляжного. Поднялась суматоха. Все выходили с сумками и корзинами пересаживаться на рынок. Пограничник глядел не отрываясь из-под берета на Сергея. Он вышел с толпой, явно сожалея, что нет времени прижать попутчика.

Таяло время. Исчезало из космоса. Сжималось до черной дыры пустого существования Сергея в этот последний год. Остались только пространства брошенных полей. До самого горизонта. И если бы не услужливые сны воспоминаний... Его сохранившееся богатство. Он ехал теперь в Часов Яр — то единственное место на земле, о котором еще хотелось вспоминать. Формальный повод для погранцов — вояж с целю замены водительских прав. Сергей, наплевав на опасности и наглотавшись обезболивающих, добирался через блокпосты в город детства. С несбыточной надеждой встретить там сегодня одного человека.

У разных народов легенды говорят, что первого человека Бог сделал из глины. И Часов Яр отлично подошел бы для этого. Городок на залежах огнеупорной глины. Вся его тихая провинциальная жизнь строилась вокруг добычи этого сырья для кирпича, которая велась с конца восемнадцатого века. Местные трогательно называли его «божьим карманчиком». Всё потому, что Часов Яр, находясь рядом с зоной боевых действий, за все время не пострадал от обстрелов. В Средние века территория города входила в Хазарский каганат. Говорят, от той эпохи осталось название, означающее: «Тихая вода». Символично это, — здесь несколько десятков родниковых глубочайших озер в окаймлении вековых дубрав. И мудрая тишина.

Сергей к этому полудню днем уже был в городке. Прошел мимо закрытого шамотного завода. Ценный кирпич, наверное, сейчас не делают. А тогда, в семидесятых, все сюда за ним ехали, печи строить. До бывшего бабушкиного дома он не скоро добрался пешком. Хромая на костыле, миновал единственную центральную улицу, которую почти не узнал. Дом, где прошло все каникулярное летнее детство тоже не напоминал старый. Минуло тридцать лет. Главное — озеро в лесу.

Он вошел в сырую дубраву с той стороны, с которой всегда вбегал в заросли папоротника, разя его палкой мушкетерской шпаги. И удивился до озноба. Кто-то расчистил сегодня дорогу для него. Папоротник и чистотел лежали и сочились, только что сбитые. А, вот и она — гладь бездонного черного пруда из снов его последних тревожных месяцев. На пляже — ни души, только покосившиеся грибки и раздевалки. Старое кафе с колоколом громкоговорителя.

Сергей подошел к тому месту на берегу, где раньше был деревянный причал для лодок. Из воды торчали четыре прогнившие сваи с изумрудным мхом. Вот сейчас, сейчас... Он только сбросит шорты и майку. С разгону, поднимая пятками фонтанчики песка, взлетит на мокрые доски. Услышит на бегу из кафе: «А я по шпалам, опять по шпалам иду-у, домой по привычке... Пара-па пару-пару-пару-пару-пам..» Он зависнет ласточкой на секунду над прохладным зеркалом. «Е-е!..» И нырнет, растворится, обожжется счастьем. Затаится в ледяной глубине. Чтобы, фыркая и плюясь, вынырнуть не там, где она ждет. А совсем рядом, у ее ног.

— Извините, вы давно здесь?.. Я ищу одного... Серый, ты?..

Сергей обернулся, мотая головой, будто стряхивая набравшуюся в уши воду. Высокая женщина в элегантном легком платье с маками стояла позади:

— Алла?

— Не забыл нашу клятву, Серый? — знакомая улыбка, ямочки на щеках, низкий, слегка картавый голос оттуда, из памяти. — Ну, что?.. слава Богу!.

— Встретились, надо же... Не зря поехал. Сегодня первое июня. Мы обещались встретиться через тридцать в этот день, на озере. Пойти к нашему месту...  Теперь нам зачем это? Тебе... Алла, — он воткнул костыль в песок:

 — Ну, иди ко мне...

Они обнялись. Женщина поправила прическу:

— Я сильно постарела? И я помню то лето, Серега. Тебе тринадцать было, кажется? Играли в бадминтон вон там. Твоя бабушка не отпускала ко мне. Я была с западной, а она почему-то не любила западэнцев. Да?

— Забудь. Твои ямочки ни с чьими не спутаешь... Хорошо выглядишь. Бабушка Маруся потом подобрела. Мы ж для нее пустые бутылки в лесу и на пляже стали собирать. Пенсия двенадцать рублей... А так, и ей помощь. Бутылка двенадцать копеек. И нам на кино, мороженое. Помнишь, как соревновались, у кого больше?

Они пошли вдоль берега. Сергей бил костылем по краю воды, стреляя в зеленое озеро песочными очередями:

— Кто тогда мог это будущее себе представить, Алла, кто? Ну, жили и жили по-разному, друг друга не понимая... Но не трогали же. Нет, какой-то мрази понадобилось стравить! В страшном сне не могла она такого увидеть. Царствие ей небесное, на Пасху умерла, бедная. Говорят, на Пасху — в Рай мигом?

— Да, бабушка Маруся меня жалела потом... — Алла присела у воды. — И теперь видит все сверху. Может, плачет о своем Часов Яре. Ты, милый, деда лесного помнишь? Прошку-то? Как же мы трусили, чтоб его не встретить. Бабушки наши рассказывали, что он детей в чащу уводит навсегда. Боялись они, чтоб мы далеко не зашли, бутылки собирая. А мы зашли... Навсегда?

— И он появился... Когда целовались в том месте у родника.

 

***

 

Вечерняя прохлада потянулась из дубравы. Птицы стихали, озеро потемнело свинцом. Сергей накинул Алле пиджак на плечи. Они уже далеко зашли в чащу, а родник не появлялся. Женщина поежилась, прижалась ближе к плечу, придерживая костыль: — Заблудимся, нет?

— Нет, не должны. Как ты жила?

— Жила-выживала. У меня сейчас все хорошо, Сережа. Перебрались в пятнадцатом году из села под Тернополем в самый Киев. Живем дружно с мужем и детьми. Любимая работа сейчас, трехкомнатная в центре, новая машина. А ты как? Что с ногой?

Сергей сломал ветку, понюхал липовый цвет, скомкал и выбросил через плечо.

— Сустав развалился недавно, из-за него из ополчения списали. Я один теперь. Жену с дочей не уберег... Пока на службе был, дом минами накрыло... Такая вот, сука, капча... Ладно... Будем жить.

— Прости... я...

— Теперь, какое бы ты желание загадала этому Прошке?

— Не знаю, Серый.

— Я побоялся бы сейчас. Покопался бы еще. Вдруг, как у того Дикобраза из «Пикника» сокровенное сбудется. А не то, что загадаю... Вот, пришли. Смотри.

На небольшой светлой поляне из-под огромного замшелого валуна вытекал ручеек. Почти невидимый в сумраке, журчал тихо в сторону озера, прячась в папоротнике. Они присели рядом, женщина заплакала:

— Прости, я не...

— Пришли-таки, внучки? — седой, обросший до пояса старичок вышел к ним, опираясь на крючковатый отполированный посох. Перекрестился и набрал в пригоршню воды. Заскрипел тихо:

— Подходите, не бойтесь. Бабушка Маруся за вас просила. Окроплю... Желание только одно. Прошка не обманет. Ждите оба.

Костер на песчаном берегу отражался в глади озера. Заревом пожара плыли по черной воде взмывающие языки, тонули и лились вновь. Двое сидели у воды, спереди согретые светом костра, позади залитые мертвым серебряным светом полной луны.

 

***

— И якого хера вин увэсь час лыбится? Ты шо, його зовсим не допытував, чи шо?

— Як цэ?! Та вы вражаетэ, побратымэ... Почкы та пэчинку вид душы гада достав. Незбаром вин скыглыв, как сука. Так що? У пидвал, до ранку?

— Та гаразд... Тилькы... не зрозумию. Чого вин лыбыться вэсь час? Вин шо, псыхичный?

 

«Бам-м...» — волан со вставленным камешком летит с той стороны поляны, где хохочет девочка...

 

***

— Кто этот? Чего улыбается?— сонный майор махнул рукой в сторону лежащего на полу тела.

— Говорит, права менять в Часов Яр ездил. П.. дит. Позавчера границу пересекал, а прав при себе нет. Так и не было же. Только паспорт. От, мразь ватная... — крепыш в камуфляже с ожоговым шрамом на щеке усадил лежащего на стул, поднял и приставил костыль. Мужчина очнулся, огляделся вокруг. Кривясь от боли, широко улыбнулся военным.

 

Эхом под вековыми дубами: «Бам-м -м...» И вновь рядом с солнцем...

 

 

( городу детства )