Из писем Софьи Андреевны супругу. Часть 11-я

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1899 г). Москва.

1. Невозможно было добиться носильщиков. Подошел поезд, ждем с Варей (племянница Льва Николаевича) - нет никого. Слышим свисток. Тогда мы схватили вещи, Варя плэд, я чемодан, и бежать. Ввалились мы во 2-й класс, и вдруг я чувствую - конец мне. По биению сердца чувствую, что дышать невозможно. Варинька испугалась страшно, я только могла выговорить: умираю. Даже кондуктор испугался и растерянно смотрел на нас.

Нашла телеграмму, что великий князь (Сергей Александрович - московский генерал-губернатор. Убит в 1905 г Иваном Каляевым) меня просит в 10½ часов, в 11 у него обедня. Оделась, выпила приготовленный заботой няни кофе, наняла себе проездом карету и поехала. Великий князь тотчас же меня принял. Он был удивительно любезен, спросил о здоровье Тани (дочь), Льва Николаевича и моем, говорил о бюсте Трубецкого (Князь Паоло Трубецкой - итальянский и русский скульптор. Изваял бюст Толстого) о Мише (Софья Андреевна встречалась с великим князем в связи с поступлением на военную службу сына - Михаила Львовича), что видел его, и на всё согласился и всё обещал, прибавив, что если еще мне что нужно, то: «я всегда готов к вашим услугам, графиня, и рад исполнить вашу просьбу».
От великого князя поехала к полковому командиру, застала его; он очень любезен, научил, как дальше действовать и прислал старшего писаря, который написал все прошения, но еще подавать их нельзя, пока не выйдет приказ великого князя. Мне же сейчас надо завезти памятную записку великому князю о том, чего я хочу.
Миша за время моих разъездов вернулся. Был на охоте у товарища Кузнецова в деревне, убил 3-х вальдшнепов, в хорошем настроении и впивался мне в щеки, целуя и благодаря меня за хлопоты.
(26 сентября 1899 г.)

2. Сегодня посадила с дворником 72 деревца и пересаживала клёны, весь день хорошо провела в саду, хотя погода гадкая, дождь, грязь, темнота.

Повар плох, но возможен, и если останется, я его налажу.

Вчера, - грешный человек, поехала посмотреть, как шикали и свистали Сафонову (пианист и дирижер Василий Ильич Сафонов - директор Московской консерватории. Как администратор отличался деспотизмом. Толстая была агрессивно настроена по отношению к Сафонову, примыкая к группе недовольных профессоров консерватории). Зашикают и заапплодируют, опять шиканье громкое - Сафонов бледный, долго нельзя было начинать. Под конец концерта опять то же. Полный скандал. А купцы, в которых еще дух крепостной не допускает неповиновенья и протест начальству, - поднесли венок, и Михаил Морозов (Михаил Абрамович Морозов, член дирекции фирмы Морозовых), полуидиот жирный, разослал приглашение желающим, вследствие неприятностей, сделанных Василию Ильичу, почтить его и приехать на ужин к Морозову.
(24 октября 1899 г.)

3. Крюков, как все доктора, сказал, что глаз новых он сделать не может, что действительно существует большое изменение зрения и предписал новые очки, души и ничего не делание.
(28 октября 1899 г.)

4. Вчера Миша (сын, 20 лет)  позвал солдата башкирца петь свои песни. Но никому особенно не понравилось.

Саша (дочь, 15 лет) здорова; мы продолжаем по вечерам читать Мольера, а по утрам она бегает к курам и собирает для тебя яйца. К ее курам пришла чужая, оказалось от Жиро (из соседского владения фабрикантов Жиро). Саша её хотела вернуть, а её просили пока оставить, и теперь курица зовется мадам Жиро и несется ежедневно.
(5-6 ноября 1898 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1900 г). Ясная Поляна.

5. Ольга (Ольга Константиновна Дитерихс, жена Андрея Львовича) благополучна и девочка, Софья Андреевна, тоже. Родилась вчера, в 7 часов вечера без всяких осложнений; 24 часа страдала, но терпеливо.
(13 апреля 1900 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1899 г). Москва.

6. Александр Петрович (переписчик) всё пьёт, второй день, кричит и ругается с людьми, ничего не делает, спит, и, того и, гляди, пропадет. Я очень беспокоюсь за те бумаги, которые ты ему поручил.
(22 октября 1900 г.)

7. Александр Петрович, пропив 2 рубля, занятых у прислуги, всё спал, но теперь пришел в аккуратность и начал переписывать.
(24 октября 1900 г.)

8. Илья Васильевич (лакей) был пьян всё время. 
Сегодня рассчитывала подрядчиков, делала разные учеты довольно-таки сложные для женской, неопытной головы.
(27 октября 1900 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1900 г). Ясная Поляна.

9. Очень трудно писать, милый друг, о том, что у нас тут происходит. Это - непрерывное страданье или разговоры, разговоры без конца о том, кто виноват, как простудили, как неправильно воспитывали, куда ехать, где жить, и проч. и проч. Ребенка (сын Льва Львовича и Доры) не хоронили, ждут Вестерлунда (отец Доры) завтра, в ночь, и похороны 28-го, в 12 часов дня. Состояние обоих родителей ужасно. Дора выбегает с криком или врывается в комнату, где лежит Лёвушка; кричит, бросается на него, зовет его, говорит бессмысленные слова; а в комнате не топили три дня и окно настеж открыто. Дора очень похудела, молока почти нет, кашляет. Лёва на неё страдает, усаживает её возле себя, а сам точно полуумный.
Не могу себе представить, какой будет исход их горю. Утешать я совсем не умею, хотя всякий момент моей жизни направлен на эту цель.
(26 декабря 1900 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1902 г). Москва.

10. Самое тяжелое то, что это время руками я ничего не должна делать, суставы больные бинтовать. И вот и живи: глазами нельзя ничего делать, руками ничего не делать - чем же жить? Теперь и на фортепиано играть никак не советует Усов (Павел Сергеевич Усов, московский врач).
Всё это меня повергло в уныние… Утешаюсь, что надо с годами уметь выносить «жизни холод», и что: «la vraie sagesse de l’homme c’est de savoir vieilliir» (истинная мудрость человека - уметь состариться), но я еще не совсем приспособилась к этому, и тоскую.
(15 ноября 1902 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1905 г). Москва.

11. В Москве всё спокойно, милый Лёвочка. Кое-какие фабрики забастовали, но и те стали работать. Бахрушин и Морозов сказали рабочим, что за прогульные дни вычета не будет, и им стало совестно и пошли работать
(15 января 1905 г.)

12. Милый Лёвочка… очень понравилось твое определение музыки, что это стенография чувств.
(19 января 1905 г.)

13. Какая бы причина ни подточила мой сильный организм, - причина эта была орудием (по воле судьбы или бога, - кто во что верит), чтоб сократить мою ненужную уже никому теперь - жизнь, и я даже рада этому. Настроение мое серьёзное и какое-то беспросветное. Энергии растрачено слишком много, и ее нет уже больше. (Софье Андреевне 61 год)
(7 апреля 1905 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1906-1908 г). Москва.

14.  (становой пристав) оказался очень любезный, умный, пожилой человек (и становые бывают хорошие люди), и вот он мне рассказал, что на сегодня ждали и еще ждут очень больших беспорядков; Сумской полк вернули из лагерей; все городовые и дворники вооружены; полиции столько, что по 4 человека стоят вместе. А дети артельщика мне сообщили, что с сегодняшней ночи будет опять всеобщая политическая забастовка, что такое возбуждение везде, какого еще и не было. В школах исчезла всякая дисциплина; здесь, в Земледельческой, на Смоленском рынке, чуть ли не бунт.
Становой говорил, что если б не Дубасов (Федор Васильевич Дубасов. 1905-1906 г. московский генерал-губернатор, жестоко подавивший декабрьское восстание), то в то же время разгромили бы всю Москву... Вообще очень тревожно, и революция чувствуется в воздухе. На Думу не надеется никто… Извозчик же с вокзала мне с злобой говорил, что командующим всеми войсками назначен Трепов (Дмитрий Фёдорович Трепов - государственный деятель Российской империи, фактический командующий правительственными силами в первые месяцы революции 1905–1907 годов); что это безобразие, разве можно из полиции назначать на такое место. Оказалось он солдат, был на Турецкой и на последней, Японской войне и рассказывал так: «Уж и генералы были теперь на войне! Навезли баб и девок, жили в удовольствии, весь день коньяк дули, а мы, солдаты, в поле с голоду и холоду мёрли. Вот я у Скобелева служил, так тот отец нам был: мы голодны, и он с нами; мы холодны, и он с нами мёрзнет. Где солдаты, там и он». Он тоже в Думу не верит, говорит «разгонят, не позволят землю мужикам давать». - У всякого своя точка зрения, но отношение одно и то же: «разгонят».
(14 мая 1906 г.)

15. В Москве прочла в газетах, что сегодняшний камерный концерт не состоится, и опять причина - смерть. Умер отец скрипача, который играл бы в этом концерте. Немного досадно.
(12 декабря 1907 г.)

16. Вчера я была в очень тяжелом настроении: у моей дантистки переменился техник, и теперь какой-то немец. Стал он мне снимать мерку с нижней челюсти гипсом и дал так затвердеть гипсу, что не мог снять. Тащили вдвоем - не могли ничего сделать; и этот коновал дернул изо всех сил и вытащил с страшной болью совсем здоровый коренной зуб, на котором держались фальшивые. Я кричала от боли и мне на минуту сделалось даже дурно

На мои мольбы скорей кончить зубы, - дантистка красноречиво молчит.
(17-18 января 1908 г.)

17. Эти два утра меня терзали опять зубными гипсовыми примерками, нервы расстроивает это ужасно. Потом идет примерка и переделка бандажей, и всё это, чтоб кое-как донашивать свое противное тело!

Как трудно делать всякие дела и покупки потому, что везде жарко невыносимо в шубе, а на воздухе холод и ветер страшный.
(12 февраля 1908 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1909 г). Ясная Поляна.

18. Милый Лёвочка, живем без тебя в Ясной, как тело без души. Посетителей нет, но зато нищих - ужасно много, не наготовишься мелочи.
(18 июня 1909 г.)

19. Три дня ко мне ходили Грумонтские (ближайшая к Ясной Поляне деревня Грумонт) мужики. Их 15 дворов, и я написала старосте бумагу, чтоб отдаваемые мною 37 десятин разделить поровну. Староста и самый дерзкий мужик, Григорий Матросов, делили землю по кумовству, и себе так, что им доставалось гораздо больше, чем бедным. Ни за что не хотели сделать по-моему, т. е. поровну. Тогда я сказала, что со всем не отдаю землю, и нечего делать - разделили по-моему, и бедняки приходили меня благодарить.

Приехал Андрюша (сын 32 года), запутался в долгах, нужно 8 тысяч, плачет, просит прощенья; долги старые, ждать не хотят те, кто давал. Я отказывала, он говорил: «остается убить себя» и рыдает. Так и уехал. А ты знаешь, как это меня расстроивает всю жизнь.

Всё от чего-нибудь сердце болит, и всё давит мои навьюченные жизнью плечи.
(24 июня 1909 г.)

20. Сегодня был посетитель с корзинкой - из Оренбурга; потом дама из своего именья где-то около Рвов (станция в 8 верстах от Ясной Поляны) поговорить о сыне, который собирается к духоборам; потом 4 мужика, у которых сгорели в Крыльцове сараи с хлебом и гумна. Еще нищие, цыганки и проч. Немного жутко по ночам, и у нас ночуют еще поочередно оба кучера.
(5 сентября 1909 г.)

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1909 г). Москва.

21. Книжечка моя («Куколки-скелетцы») выйдет завтра, в 9 часов утра, и её развезет артельщик по магазинам. Мне говорили, что был уже о ней отзыв в «Русских Ведомостях», но я его не нашла, а очень, говорят, расхвалили.
(13 декабря 1909 г.)