Девочки и Смерть

Самые нелепые вещи вспоминаются в самый неподходящий момент: горячо нелюбимая физика и Гей-Люссак. Не тот в кругленьких очочках и с бантиком на шее с портрета в кабинете на втором этаже — физик, химик, открывший йод и закон объемных отношений при реакциях между газами. А вполне реальный школьный учитель, чья нетрадиционная сексуальная ориентация были ловко замаскирована языкатыми старшеклассниками во вполне нейтральное прозвище. И его дежурный вопрос самому безнадёжному ученику в надежде найти хоть что-то в его незамутнённом знанием физики сознании, за что можно было поставить «тройку»: 
— И что у нас самая маленькая вещь на свете? 
«Электрон», — до сегодняшнего дня была уверена Женя.

А сейчас, сидя на холодном стуле в стерильно-бездушном кабинете, она вдруг поняла: самая маленькая вещь на свете — это жизнь.
И маленькая шишечка чуть выше левого соска не досадное недоразумение, а инвазивная неспецифическая карцинома, по-простому —рак.
— Почему, — глядя на свой диагноз, напечатанный жирным шрифтом на равнодушном листке бумаги, удивлённо спросила Женя притихшего врача. — Мне всего двадцать восемь... 
— Будем лечиться, — промямлил врач, растерявшийся не меньше пациентки.
— Рак можно вылечить? — спросила Женя, ещё не до конца понимая, что этот, совсем недавно не имеющий к ней никакого отношения вопрос, становится для неё главным вопросом жизни и, страшно подумать, смерти. — Я не умру?

Умирать ей как-то совсем не хотелось, у неё на ближайшее будущее были совсем другие планы.

— Конечно, нет, — оживился врач и преувеличенно бодро затараторил. — Есть проверенные современные методики, новые лекарства, у Вас молодой сильный организм, прогноз в таком возрасте...
— Не надо, — голос у Жени дрогнул, и она замолчала.
— Понимаю, — пробормотал врач. — Ложимся на операцию? 

«Почему я», — думала Женя по дороге домой. — «Почему именно я? Не вот это чучело в леопардовых лосинах, с немытой головой и сигаретой в зубах? Или этот забулдыга, дремлющий прямо на земле у мусорной урны? Или девица модельного вида на лабутенах немыслимой красоты и стоимости, оплаченных явно не из зарплаты офисной моли? Или эта, с коляской? Хотя, нет, с коляской не надо. Все не они, а я! Сделавшая себя сама я, директор туристического бюро, с красным университетским дипломом истфака, почти выплаченной однушкой у станции метро “Приморская”, приличной зарплатой и комиссионными от продаж, с водительскими правами и Абрахамом Вергезе перед сном, мамой с больным сердцем, без детей, без мужа и вообще без личной жизни. А куда спешить, ещё успею... Этого не может быть, этого просто не может быть со мной...»

— Маме скажешь? — после долгого молчания в трубке спросила Ленка. Лучшая подруга, уговорившая её на срочный визит к врачу, когда Женя, не особо беспокоясь, сказала, что в душе нащупала у себя плотный узелок в левой груди.
— Ни за что, — вздохнула Женя. — Она не перенесёт. Операция через неделю, завтра анастезиолог.
— Как-то надо объяснить, — задумалась Ленка.
— Командировка на Камчатку, новые маршруты, вулканы, гейзеры, — нашлась Женя. — Вообще-то, на самом деле уехать куда-нибудь, чтобы эту неделю ни о чём не думать
— Бросить всё, умчаться в Питер, налегке и на экспрессе, — улыбнулась подруга на другом конце города.
— На Фонтанке кофе выпить, пересечь вечерний Невский, — продолжила Женя. — Не повезло нам — нельзя уехать в Питер, если в нём живешь. Лен, почему я? 
— Давай-ка завтра ко мне в Комарово, — предложила подруга. — Димка в рейсе, Манюню — к бабушке. Будем жечь вечерами камин, пить Пино Гриджио и говорить ни о чём.

**********

В полупустой пригородной электричке пахло арбузом — приторный запах забивался в нос, щекотал за ушами, оставался на губах сладкими каплями и напоминал, что вот и лето, скоро отпуск... 
В этом году Женя собиралась в Позитано, на побережье Амальфи. Она закрыла глаза и представила цветные домики, прилепившиеся к лиловым скалам, тёплое море, сонно бормочущее что-то своё, песчаный пляж, зажатый узкой бухтой, каменный виадук, «сработанный ещё рабами Рима», блестящую в лучах заходящего солнца разноцветную майолику на куполе церкви Санта Марии Ассунты...
Женя открыла глаза: за окном вечный дождь, стучащий в окно в такт колёсам, серое небо, впереди никакой Италии, лишь безжалостная реальность, которой нет никакого дела до её планов...
В конце вагона, вжавшись друг в друга, самозабвенно целовались подростки, на другом ряду сладко посапывал бомжеватого вида человек неопределенного возраста, на соседней скамье, аппетитно хрустя зелёным яблоком, зависла в телефоне девушка лет двадцати.
И вдруг Женя почувствовала, как удушающая волна глухой злости поднялась неизвестно откуда и сжала горло. Тупая, тяжёлая, разъедающая душу злость ко всем: к этим озабоченным соплякам, успевающим в перерывах между поцелуями делать бесчисленные селфи, к спящему и явно не очень счастливому бомжу, к безобидной девушке... К ним, к пассажирам на очередной станции за окном, к унылому контролёру, бредущему между рядами, к врачу, объявившему ей даже не диагноз, а приговор, ко всем знакомым и незнакомым... Злость, злоба, злобища... И тот же вопрос: «Почему я?»

А в доме Ленки пахло счастьем. Так бывает, входишь в дом и понимаешь, здесь живут счастливые люди — разбросанные игрушки, белоснежные тюльпаны в большой вазе, терпкий запах каминного дыма, фотографии на рояле: Ленка в пене кружев свадебного платья и Димка в белоснежной морской форме, Ленка за роялем на концерте по случаю окончания консерватории, Ленка со смущённой улыбкой на лице и беременным животиком, где прячется Манюня, Манюня в классической позе — голой попой вверх, и Манюня в бантах, больше её самой, Манюня — первоклассница, Димка со своими девочками, все на лыжах, позади сверкающий белизной снег Эльбруса. И уютная тишина, когда слышно, как скрипят песчинки и дышит воздух. 
Из их класса Ленка первая вышла замуж — за соседа по дому, с которым была знакома с яслей. Это была любовь с первой соски, которую Димка подарил своей соседке по горшку. Так, по крайней мере, гласила семейная легенда, многократно пересказанная родителями с обеих сторон. 
— Хороших женихов разбирают ещё в капусте, — любила повторять Женина мама. 
— Никогда не бывает поздно сходить на овощной рынок, — отшучивалась Женя.
Или бывает? 

— Что я сделала не так? — в который раз повторила Женя. — Я даже дорогу перехожу только на зеленый свет и по пешеходному переходу.
— Ешь, — Ленка подвинула подруге тарелку с клубникой. 
— Клиентов не обманываю, на коллег не кричу, с женатыми романов не завожу, «зайцем» не езжу, — не успокаивалась Женя. — Может быть, к папе редко на кладбище хожу?
— Всё ты делаешь так, не вздумай винить себя, ты теперь твой самый главный союзник в борьбе с этой заразой, -Ленка обняла подругу. — Если депрессуешь, снижается выработка серотонина, а он отвечает за иммунитет. Ты обязательно поправишься, ты же знаешь мою феноменальную интуицию! Помнишь, как мы в автобусе на картошку ехали, ты хотела только на переднем сидении сидеть, а я сказала, что не надо. И точно, водитель бабку с пакетом посадил подвезти, пакет лопнул, а там навоз был, всех, кто впереди, забрызгало, и вонища...
— Выпьем за твою интуицию,- улыбнулась воспоминаниям Женя.

Ленка потянулась за бутылкой и плеснула в бокалы на тонких ножках золотистую жидкость, пахнущую спелыми грушами и лимоном.

— А то, что у меня обязательно девочка родится? Без всяких УЗИ? А? — не унималась Ленка. — А все вокруг -мальчик, мальчик. И ты, между прочим, тоже. Димка уже имя придумал — Артём. А я сказал, нет, девочка и точка!
— Или за анекдот? Как мы с тобой веселилсь: «Доктор: у меня рак! — Нет у вас никакого рака, только камни в почках. — Вот, а под камнем и сидит рак!» А может быть, потому что я в Бога не верю? — снова задумалась Женя. — Если поправлюсь, буду в церковь ходить, каждую неделю, нет, каждый день.
— Когда, — перебила её Ленка. — Не если, а когда. 
— Точно, — оживилась Женя. — Или лучше прямо сейчас, к Серафиму Саровскому, к источникам в Дивеево, там, говорят, целебная вода все болезни лечит. Поедешь со мной? Или пешком? А можно ещё в Алешню, там колодезь со святой водой. Я знаю, я туда туристам тур оформляла. Есть ещё народная медицина, травки там всякие, йога, медитация...
— Женечка, — осторожно прервала её Ленка. — Это всё хорошо, но давай сначала с врачами лечиться.
— Ну да, — сникла Женя. — Ты права, сначала с врачами. 

А потом ей вдруг стало всё равно, «фиолетово», — как любила говорить Ленка. Без-раз-лич-но!
«И пусть умру, все когда-то умирают. Как там умничал кто-то из древних: пока ты жив, смерти нет, а когда она придёт, тебя не будет», — отстранённо думала Женя, пока её, укрытую холодной простынёй, ранним утром после бесмысленно-бессонной ночи, вёз в операционную, обливаясь потом и пыхтя от усердия, толстый санитар. — «Даже лучше быстренько умереть, чем жить в ожидании смерти... И ничего не будет: ни страхов, ни боли, ни надежды... Не проснуться после наркоза, и никаких тебе мучений... Подумаешь, одной рядовой Женей на свете меньше, никто и не заметит, кроме Ленки и мамы... Маму жалко...»
«Вот и всё», — мелькнула последняя мысль, прежде чем Женя растворилась в пепельном тумане, плывущим из ослепительно-ярких светильников над головой. 

**********

— Налетай, самые свежие, врач сказал, что тебе можно, — Ленка осторожно вытащила из большой коробки с эмблемой ресторана Caribia фарфоровое блюдо с устрицами на ледяной крошке с лимоном и соусом из винного уксуса рядом с поджаренными гренками и добавила извиняющимся тоном, — Гренки из белого хлеба, другого, как ты любишь, у них не было.
— Спасибо тебе, — с трудом подавив подкатившуюся к горлу тошноту, приподнялась на подушке Женя. — Без разницы, какой хлеб — стоит разок умереть, и приоритеты тут же меняются. 
— Ничто нас в жизни не может вышибить из седла, — Ленка протёрла салфеткой двузубую вилку и подала Жене. — Как ты?
— Как я? — переспросила Женя, ковыряясь в скользком тельце моллюска. В палате беззаботно запахло морем. — Вот, наконец-то похудела на пару килограмм. Правда, не тем способом, каким хотелось бы, и не в том месте.

Она подняла рубашку и показала туго забинтованную грудь, левая половина которой была гораздо меньше правой.
— Шутишь? — удовлетворенно заметила Ленка и достала вторую вилку. — Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я!
— Знаешь, наверное, надо хорошенько заболеть, чтобы понять, как хочется жить, — Женя отодвинула поднос с едой и откинулась на подушку. — Я тут подумала, что на самом деле смерть — это совсем не страшная история, если не думать, что она пришла за тобой.
— Какая смерть, Жень, — Ленка присела на край кровати. — Мы с тобой ещё в Дивеево должны, пешком, забыла?
— Обязательно, — вздохнула Женя. — И в Алешню за святой водой. И в Позитано на побережье Амальфи. Только сначала химия, гормоны и другая фигня. Ленка, ты иди, а я посплю.

Когда деревья были большими, ещё был жив папа, а мама не знала, с какой стороны у неё сердце, они сняли дом в деревне под Выборгом, и уехали туда на всё лето — от первой земляники до последней морошки. Мама не работала, папа взял отпуск за три года, у Жени были благословенные школьные каникулы. 
Филиска, хозяйка дома, милая безобидная старушка, всю неделю суетилась по хозяйству, приветливо улыбаясь своим постояльцам и радуя их то парным молоком, то горкой блинов-сульчинов с начинкой из пшенной каши, то грибным супом из прошлогодних запасов. Вечерами она садилась на деревянную лавку под окнами и пела, выводя тоненьким голосом что-то тягуче-певучее на колючем языке вепсов. К концу недели она серьёзнела, петь переставала, а в воскресенье ранним утром, повязав голову чистым платком, уходила за три километра на ближайшее кладбище. Возвращалась Филиска к обеду, повеселевшая, кисло-сладко пахнувшая наливкой, и ставила тесто на пироги. Ближе к ночи, после бани, накрывала стол во дворе и звала постояльцев на чай. После чай она опять пела, и, напившись и напевшись, благостно-счастливая, уходила к себе в пристройку. 
В электричке, возвращаясь в Ленинград, в привычную жизнь, Женя спросила маму, зачем Филиска каждую неделю на кладбище ходила и почему возвращалась такая довольная.
— Тишину слушать, — сказала мама. — Поверье такое есть, что сквозь неё мёртвые говорят с живыми. Если услышала их голоса, значит, зовут они к себе, и недолго осталось тебе на Земле этой. А Филиска голосов не слышала, вот и радовалась, что ещё поживёт.
— Но умирать ей всё равно придётся, — удивилась Женя. — Она же старая.
— У каждого свой час для диалога со смертью, — мама прижала Женю к себе и погладила по голове. 

Когда Ленка перешла доучиваться до аттестата в школу при консерватории, Жене подсадили новенькую. Женя и привыкнуть к ней не успела, как она пропала — не пришла в школу после осенних каникул. В классе никто не заметил, словно её никогда и не было. Так, пустое место рядом, даже удобнее стало — можно сумку рядом ставить, а не запихивать её под стол.
Женя даже не поняла, о ком это, когда «англичанка» , вытирая салфеткой тушь с заплаканных глаз, зашла в кабинет биологии, где энтузиасты со смехом и шутками под вопящий магнитофон украшали класс к Новому году, сказала:
— Настя умерла. Похороны завтра в двенадцать. Идём всем классом.
— Ура, физики не будет, — радостно заржал второгодник Сидоров, заглушая музыку.
— Ты — идиот, Сидоров? — толкнула его в спину Женя и выключила магнитофон.

«У тебя был диалог со смертью? Какой он? Наверное, очень страшный...» — думала на следующий день Женя, глядя как редкие снежинки, не тая, ложатся на бескровное лицо Насти, одетой в белое подвенечное платье. — «Мы могли бы подружиться, я видела -ты читала под партой “Чайку по имени Джонатан Ливингстон” . И кажется писала стихи: чёркнутые-перечёркнутые четверостишья вместо лабораторки по химии. Мы бы прогуливали физкультуру вместе и занимали друг для друга очередь в столовке...» 

**********

Уснуть не получалось: Женя прислушалась — больничная невнятная тишина, в которой отсутствие звука было самим звуком, гулко-тревожным, пугающим, бесконечным...
Сколько человек здесь лежали здесь до неё, что у них было, какой диагноз выдернул их из обычной жиизни и уложил на больничную койку, бесчувственно принимающую любого? Они тоже слушали тишину и надеялись, что с ними она не заговорит? Пустая кровать рядом, почему пустая? Выписали или... 
Неслышно зашла медсестра, подкрутила колёсико на капельнице, поправила одеяло. Женя почувствовала, что уплывает, и, проваливаясь в сон, услышала шелестящий шёпот из ниоткуда:

«Я всегда опаздываю, ничего не могу с собой поделать: и будильник ставлю на сильно заранее, и сумку с вечера складываю, и на всякий случай не езжу в лифте. И опаздываю — на лекции, к врачу, к маме на день рождения, на свидание к Вовке. Все привыкли, но все равно сердятся: «Сергеева, ты неисправима!» Не сердится только бабушка: «Катенька, пусть это будет твоим самым большим несчастьем». «Сергеева, неужели так сложно выйти чуть раньше?» Совсем не сложно. Я и выхожу. Не помогает: со мною что-то происходит, едва я оказываюсь за дверью парадного. Я отвлекаюсь на дворника Савву, бездомную кошку у мусорного бака, нового участкового. А еще мне мешают почтальоны и их сумки, велосипедисты и их велосипеды, светофоры и их... Что там у них? Ну, неважно! Сегодня я не опоздаю, я дала себе слово — мы с Вовкой подаем за-я-вле-ни-е. И скоро буду я не просто Катя Семёнова — студентка, спорстменка, не комсомолка и местами красавица, а мужняя жена. И еще я научусь не опаздывать, если мне, конечно, не помешают почтальоны и их сумки, велосипедисты и их велосипеды, светофоры и их зелёный-желтый-красный-аххх!
«Девочки, умирать не больно». Давным-давно, мне двенадцать... Надпись над тумбочкой у кровати. Нас в палате двое. У меня перитонит: это —ерунда! Врач сказал, что через неделю буду, как новая. Только надо соблюдать диету. А у Насти справа — что-то страшное. Это она нацарапала на стене. Я прочитала, когда её увезли. Странно, почему я вдруг это вспомнила, я же не умираю, мне нельзя, меня Вовка у ЗАГСа ждёт. И почему я лежу? Шла, шла и вдруг лежу. Наверное, поскользнулась. Мокро как... Дождь? Лужа такая липкая... Ничего не вижу, «поднимите мне веки»... А сумка где? Там же кошелёк и ключи. И паспорт. Без паспорта замуж никак. В груди жжёт, и в боку... И рукой не шевельнуть... В ушах звенит. «Санкт-Петербург, колокольный звон, на Рубинштейна тринадцать я был второй раз рожден». Бывает второй раз? Что там так мерзко воет? «Скорая». Кому-то плохо, жаль, только бы успели... «Девочки, умирать не больно».

Женя открыла глаза: «Настя, ты — обманщица. Умирать больно. И страшно. И совсем не хочется...»