Даня и Родя здесь были
...В послесловии к этому сборнику стихов поэт Андрей Родионов не зря пишет про повторы фамилий. Он сам, автор книги, руководитель Театра.doc. Может, «другого» — автора, поэта, явления — русской поэзии и не дано? При этом стихи Даниила Родионова у него легко и просто похожи то на Холина, то на обэриутов...
А может, простота и легкость в «Тревожной фауне» Даниила Родионова — это нежелание работать с формой? Да и с содержанием, собственно, тоже. Ведь как это бывает? Вначале идет масса «ненужных» слов, предваряющих, как правило, катарсис — единственную удачную (желательно, необычную) рифму. А еще лучше — ее отсутствие, где читатель уже казалось бы ждет «розу». Это нетрудно, это оправдано «разговорным» стилем — то что, например, у Михаила Кузмина в малой прозе было скоморошьей затеей, у того же Холина, с которым автор послесловия сравнивает Даниила Родионова, стало основным приемом. Те же детские стихи у Хармса и прочих обэриутов (с которыми, напомним, Родионова тоже сравнивают) были всего лишь детскими стихами, «заумными» они стали позже. Но их легкость и необязательность уже была эксплуатирована «барачными» авторами как главный прием. Объедки стали едой, отходы — основным строительным материалом русской поэзии двадцатого и двадцать первого века. Кстати, «необычные» авторы вроде Веры Павловой или Монеточки* (она ведь пишет стихи?) — из того же строительного барака. Русская школа — сплошные разговоры. Доверительные, конечно, поэтому и нравятся публике на слэме, и не только.
Тот же слэм, где выступает Даниил Родионов, оправдывает и отсутствие культуры, и отсутствие образования и даже отсутствие элементарных знаний. Они там, собственно, и не нужны — работает эффект «командирской заруки», как у Чапаева. Главное, чтобы душевно. «Даня читает стихи на слэме не громко и не тихо, легко, как будто разговаривает с кем-то в зале», — сообщает автор послесловия. После слэма, бывает, приходишь домой и думаешь: а что же это на самом деле было? И даже если увидишь напечатанным то, что только что услышал, чему аплодировал, угорая от массового психоза типа «мы вместе», то в сухом остатке все равно останется немного. Такие тексты можно писать километрами. В прозе этим занимался Довлатов — «разговорная» манера породила множество апологетов, все эти «альбомы марок», «описи имущества» и прочие удобные «разговорные» темы. Мы смеялись над чукчей из анекдота, который поет, что видит, а сами восторгаемся автором на слэме, который чуть ли не сейчас эти стихи сочинил, глядя в зал. И всерьез называем это «документированием реальности». Может, действительно, это с реальностью что-то не так, а сами мы норм и ок?
Румынский оркестр, которым Мандельштам называл Маяковского из-за того, что тот во время кабацкого веселья пытался читать стихи со сцены, хотя бы производил мелодичный шум. Стихи Даниила Родионова — это поэтическая (все-таки) невнятица. Наверное, это единственное, что осталось от поэзии — разговор о ней с жюри слэма, как с фининспектором у того же Маяковского, но это все, что у нее для нас есть на сегодняшний день. То, что мы, так сказать, заслужили, заменив слово «разговорным» выражением.
*Гырдымова Е.А (Монеточка) признана иноагентом на территории РФ.
