Вы испугали деда: Рассказ — мем

Это было во Флоренции, в воскресенье — это точно помню. А вот в каком году... Разве их все упомнишь, годы эти. Мы с внуком шли по брусчатке к Il Duomo. Поглядеть на людей. Вроде тогда и праздник был какой-то. И вот, не доходя до пьяцца, внук дёрнул меня за руку и начался тот самый диалог.

— Деда?

— Ну?

— А почему люди воюют?

— Потому что дураки!

Тогда ещё и я был жив-здоров, и внук совсем молод — десяти не было, поэтому мой ответ его вполне устроил. Ответ обладал следующими важными качествами на тогдашний внуков: он был достаточно краток, он всё просто и точно объяснял, и там было слово «дураки», которое хоть и не ругательное само по себе, но несёт достаточный эмоциональный импульс. Но это было тогда.

Сейчас моему внуку должно было быть около 25, не хватило пятилетки. И я помер — сердце не выдержало этой утраты. Внук пал на войне, где он воевал тоже с чьими-то внуками. Воевал — значит дурак? Спорный вопрос. Вот я не воевал, и делает ли это меня умнее внука? Не буду морочить вам голову этой философией — просто скажу, что не считаю своего внука дураком. Он был молод — да, горяч — так на то она и молодость! А те, чьи-то внуки, они же к нам пришли не крапиву нашу палкой бить, и не наши яблоки воровать. Лежит где-то мой внук, в альпийских ледниках. Сообщили, что и эти, чьи-то внуки, тоже недалече прилегли в ледник. И что их было больше, чем моего внука — но как-то от этого ни тепло, ни холодно. Лежит мой внук в Альпах, потому что сказали «так надо», а почему надо именно так, и именно ему — не сказали.

— Послушайте, любезный, — обратился ко мне апостол Пётр, до селе молча слушавший мою скорбную тираду, — А если бы я сейчас перенёс вас в тот самый момент, что бы вы сказали своему внуку? Как бы ответили на вопрос?

И тут я крепко призадумался. Не то, что бы во всю силу — мыслишки у меня на этот счёт всегда были, но как-бы это так сказать, чтобы ребёнок понял.

— А вы скажите как взрослому. — на то он и апостол, чтобы мысли читать, — Он запомнит, вырастет, вспомнит и всё поймёт.

И тут Пётр пальцами щёлк — и вот тот же день, то же место, и те же действующие лица...

— Деда?

— Ну?

— А почему люди воюют?

— Из-за отсутствия возрастного ценза на власть! — это как-то само с языка сорвалось, а перед этим прямо из мозга на язык соскользнуло, словно с горки.

Я испуганно взглянул на внука — лицо его выражало интерес, глаза требовали продолжения. А чтобы я своим старым умом окончательно это понял, внук задал уточняющий вопрос.

— Это потому, что у власти все такие старые как ты?

— И да, и нет, мой малыш! И да! И нет!

— Деда, ну ты давай без загадок. Пожалуйста. Мне важно знать твоё мнение!

— Они, конечно, там все старые. Особенно на самом верху. Но те, что войны начинают, пришли туда ещё относительно молодыми. Молодыми, энергичными и харизматичными. Возьмём Гитлера...

— Ну деееед!!! Опять Гитлер?! У тебя что не спроси — всё сведётся к Гитлеру!

— О, бамбини, в этот раз это реально хороший и к месту пример! Он был молод, энергии било через край, язык подвешен, а какова была харизма! Шутка ли дело, «низший чин, выкравший генеральские сапоги»...

— Дед, это опять отсылка?

— Не опять, а снова, малышик!

— Ненавижу твои отсылки к источникам, с которыми я не знаком.

Такие взрослые слова из этого детского ротика. Но я собрался и продолжил.

— Так вот, как только этот ефрейтор отрастил усики — боевые генералы внимали его речам разинув рты, а маршалы бежали к нему на поклон, сверкая голенищами сапог!

— Ты хочешь сказать, что если бы Гитлер был сразу старым, то всё бы было по другому?

— Я так думаю, внучек. Вот мы с тобой куда идём?

— К собору!

— И кого мы там увидим?

— Людей?

— Людей! Но каких людей?

— Христиан? Католиков? Сегодня же праздник.

— Ладно, давай тогда так: как бы ты описал большинство людей, которых мы собираемся увидеть, характеризуя их по возрасту?

— А! — догадался внук, — Конечно бабушек и дедушек!

— Вот именно, бамбини! Бабушек и дедушек! А почему так?

— Ну они старые, и любят молиться, чтобы после смерти, — внук взглянул на меня, как бы извиняясь, — ну они вообще совсем старые, попасть к Богу в Рай.

— Бинго! Они думают о будущем, но уже не здесь, не на Земле, а где-то там, на Небесах. Думают о том, как их там примут, как оценят их поступки здесь.

— Но Гитлер тоже стал старым, дед. Значит он тоже думал о Рае и Боге.

— Когда он был моложе, он отверг Бога, и обожествил самого себя. И делал он так, чтобы не думать о последствиях и творить всякую дичь. А власть, тем паче абсолютная, это ему позволяла.

— Значит, править должны деды и бабки, но только когда станут дедами и бабками?

— Ну не все, а только умные, и добившиеся чего-то в жизни — богатства, славы, признания. Но безусловно до того, как власть получат.

— Но почему именно так?

— У человека старого будут мысли о памяти, что оставит о себе. А если он был успешен, то вероятнее всего эту память он будет искать в благих деяниях для других людей. Ибо успех идёт рука об руку с не совсем хорошими или совсем нехорошими делами. Такой человек, получив власть, будет замаливать грехи и простить прощения своими поступками.

— Ты и правда так думаешь?

— Я так полагаю — это большая разница. Я высказывают свою мысль, опираясь на кажущуюся мне наибольшую вероятность.

— Как то это сложно, деда.

— Я знаю, дорогой! Я знаю. Но когда-нибудь ты вспомнишь этот разговор, и сделаешь свои выводы. Не обязательно такие же, но сегодняшний разговор тебе поможет думать в правильном именно для тебя направлении.

— Деда?

— Ну?

— Ты такой умный!

— Я обнял его крепко, и прошептал: «Я так сильно люблю тебя, Чеззаре!»

Щёлк! И вот я снова на приёме у апостола Петра. Он посмотрел на меня таким взглядом, каким опытный старшина роты смотрит на новобранца.

— Знаете что, голубчик, — сказал мне апостол, — А отправляйтесь-ка вы в Ад!

— Но я... — возражать, вопрошать и просить в данной ситуации уже глупо, но это была последняя соломинка, — Но я правда думал тогда, что он не поймёт. Не поймёт, мой бамбини...

— Что не поймёт? Ваши эгоистичные фантазии старика, с большевитским флёром «Вся власть пенсионерам!»? — Пётр начал крутить какие-то ручки на пульте, что волшебный образом возник из стола.

— Простите?

— Бог простит, любезный. Прощение — его юрисдикция. А у меня свой KPI, — тут апостол прожал большую кнопку на пульте, — помахать вам дланью и сказать «Увидимся на Втором Пришествии!»

Пространство сжалось, потом развернулось. Кругом было пусто и светло. Абсолютно пусто. Я был один. А белый как снег свет скрадывал ощущение стен, пола и потолка. Как будто я парил, но не парил. Впереди была вечность. Вечность в пустоте. Вечность в одиночестве.

— Вы знаете, коллега, — обратился время спустя апостол Пётр к архангелу Михаилу, — А это даже забавно.

— Вы про тот кейс с цензом на богатых стариков?

— Именно! Есть же разделение властей, выборы, система сдержек и противовесов — зачем изобретать очередной велосипед с квадратными колёсами?!

— Я бы даже сказал изоБредать! — архангел рассмеялся собственной шутке, — но Он даровал им свободу мылси!

— С начальством не поспоришь, как говорится!

— На всё Воля Божья, это да!