Из писем Софьи Андреевны супругу. Часть 8-я

Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1896 г). Москва.

1. Мне всегда зимой в деревне не столько кажется всё хорошо, сколько торжественно-спокойно, особенно в лесах. Надеюсь, что ты проснешься к жизни и не сдашься еще. Ты сам говорил, что старости никакой нет, - так ты и не сдавайся, чтоб ее не было.
(26 февраля 1896 г.)

2. … зажигали огарки в прорытых в снежных сугробах отверстиях, - и очень веселились дети. Потом пили чай на верху, и потом - очень это глупо, - но играли в карты, в дураки... Кто оставался дураком, тот должен был отвечать на всякий предложенный ему вопрос.

Миша (сын, 17 лет) весь погрузился интересом в свою лошадь и довольно неприятен, хотя старателен, чтоб мне никогда не ответить грубо.
(28 февраля 1896 г.)

3. Я 4-ую неделю пощусь очень строго, теперь совсем без рыбы, и очень тоже ослабла, и даже похудела. Нет той энергии и пружинности в ногах, когда бегаешь на коньках или бежишь на лестницу.

Представь себе, Лёвочка, что Самарин, Петр Федорович (тульский помещик, старый знакомый Толстого), был секундантом у какого-то генерала, главы города Ялта. Какой-то студент ударил по лицу этого генерала за то, что генерал как градской глава удалил этого студента из клуба, откуда студента за что-то исключили. Самарин убит и угнетен, говорят, ужасно, и теперь приехал сюда, но я его еще не видала. Дуэль кончилась ничем, оба живы и здоровы.
(1 марта 1896 г.)

4. От Лёвы (сын, 27 лет) получила очень озабоченное и суетливое письмо с порученьями о присылке документов, с вопросами о том, кто приедет на свадьбу, с известиями о том, где она и когда будет. Всё я ему устрою, но по мере приближения этого события, - я пугаюсь и волнуюсь немножко. Большой это шаг - женитьба.
Лев Львович женится на шведке Сигне Йоханне Доротее Вестерлунд (дочь врача, лечившего Льва Львовича). Согласия своих родителей он не спрашивал, поставив их перед фактом письменно.
(5 марта 1896 г.)

5. Ужасное известие, что умер Мещеринов, муж Верочки (двоюродная сестра Софьи Андреевны), сумасшедшим под конец*, его тело везут из Крыма и хоронят в Девичьем монастыре после завтра. Придется ехать, и какое это терзание моему сердцу и нервам! Бедная Верочка с ее тремя мальчиками! 
* Лев Николаевич в ответ написал – «он сам погубил себя, и уже был не вполне нормален, когда, не переставая, через силу работал свою глупую работу».
(4—5 сентября 1896 г.)

6. …всё, что ты пишешь - всё это дерзкий вызов: «ну-ка, троньте меня!». И этот вызов (особенно с христианской точки зрения) не только не полезен кому-нибудь, но прямо и вреден, и не добр, и опасен. Кроме того это мальчишество какое-то, бравада. Из художника, из философа, из серьёзного, религиозного учителя - сделаться задорным писакой… Ничего ты не изменишь в жизни людей, пусть останутся твои писанья после тебя, но не дразни ты никого, не мучь меня, не рискуй всеми нашими жизнями и спокойствием.
(7 сентября 1896 г.)

7. …приехала на извозчике. Была чудесная лунная ночь, но везли вдоль бульваров бочки, - и запах! До слёз гадко. Только и стало легко, как заворотил извозчик в нашу сторону.
(13 сентября 1896 г.)

8. Mademoiselle совсем ошалела, и ее никогда дома нет, придется ей делать выговор, а то она очень распустилась.
(15 октября 1896 г.)

9. Еду домой, светло, как днем, от этого огромного зарева пожара. Спрашиваю: «где горит?» — «На Пресне». - Сбор был всем частям Москвы, и всё-таки сгорело 12 домов, потому что ветер был ужасный. - Сегодня в газетах читаю: Большой Конюшковский переулок горел.
(25 октября 1896 г.)

10. Сегодня я вдруг решила, к великому восторгу Саши (дочь, 12 лет), везти её в Малый театр. Вот мы и поехали с ней на серых, вдвоем; взяли два сталя (откидное место под амфитеатром) и смотрели «Недоросль» и «Женитьба Бальзаминова» Островского. Обе пьесы очень смешные, весь театр полон подростками, которые так веселили слух своим детским веселым хохотом на весь театр. Оттуда вернулись конкой.
(27—28 октября 1896 г.)

11. Вчера утром разбудил меня Андрюша (сын, 19 лет); он поехал вчера же на Курский вокзал, очевидно опять к своей девке.
Скорее всего речь идёт об Акулине Макаровой из деревни Ясная Поляна, на которой Андрей Львович собирался жениться. 
Лев Николаевич писал ему: «...я не только не могу быть согласен на твою женитьбу теперь, но, напротив, счел это самым решительным шагом к погибели, после которой возврат к хорошей жизни едва ли был возможен. Женитьба твоя теперь, по всем вероятиям, сделала бы то, что ты через неделю, а может, и раньше, очнулся бы не только с нелюбимой, но и с ненавидимой, возбуждающей отвращение женой на шее (так всегда бывает при одном чувственном сближении) и в руках жадных и грубых родных жены, которые не выпустят из рук тебя с тем состоянием, которое у тебя будет. При взятой тобой привычке вином заглушать неприятности, с помощью тех же родственников, с которыми ты и теперь пьешь, пьянство совсем овладеет тобой, и страшно подумать о том несчастном положении, в котором ты, наверное, будешь через два, три, много,— через пять лет…».
(13 ноября 1896 г.)