«Слава» третьей степени да медаль отважная...

На горе, на горочке стоит колоколенка,
А с нее по полюшку лупит пулемет.
И лежит на полюшке сапогами к солнышку
С растакой-то матерью наш геройский взвод.

Тут старшой Крупенников говорит мне тоненько,
Чтоб я принял смертушку за честной народ,
Чтоб на колоколенке захлебнулся кровушкой
Растакой-разэтакий этот сукин кот.

(Леонид Сергеев)

Два года в школе не знали, что мой отец — ветеран Великой Отечественной войны. На вопрос «а у тебя бабушки-дедушки воевали?» я честно отвечала, что нет. Дед, которого я не застала в живых, не попал на фронт из-за больного сердца, а бабушка... дядьев и теток у меня целых пятеро, и младшая 1942 года рождения. Дома о войне почти не говорили, разве что к слову, ветеранским статусом отец, как я сейчас понимаю, на публику никогда не пользовался. Так что сказать, что на войне был не дед, а папа, мне даже в голову не приходило.

А во втором классе, в конце апреля, объявили конкурс военного рисунка. Я не умела рисовать ни людей, ни танки, ни салюты. Нарисовала лес, зеленую кочку, над которой криво возвышалась пилотка, и подписала: «Папа в разведке».

На следующее утро учительница перехватила меня перед уроками и строго сказала:

— Вишневская, ты ведешь себя не по-октябрятски!

Я аж присела от неожиданности и стала панически соображать, чем могла провиниться. Звездочка на месте, оценки — пятерки, учебники в порядке... Потому не сразу дошло: добрейшая Вера Ивановна ругает меня за то, что скрывала папу-ветерана — да еще и разведчика! — и велит привести отца на отрядный сбор в честь Дня Победы. Чтобы рассказал о войне.

Не помню, что именно я, восьмилетний ребенок, знала в то время; это сейчас могу поведать отцовскую военную биографию наизусть. Призван в армию в 1939 году, Великая Отечественная война началась во время его срочной службы. На фронт попал в звании старшего сержанта, так и прошел до 1945-го. Пехота, артиллерия, разведка. Был тяжело ранен накануне победного 9 мая, демобилизован. Есть медали и ордена — «За отвагу», Славы III степени. Еще — Красной звезды, «За оборону Кавказа». Конечно, «За победу над Германией».

Это не все, поскольку папина орденская планка отличалась внушительным размером и разноцветьем, мне маленькой она очень нравилась. Больше, чем блескучие юбилейные медали, которые отец держал в ящике стола и почти не надевал. Боевые награды он оставил сыновьям в первой семье, из которой ушел за много лет до встречи с моей мамой; я-то родилась, когда отцу было хорошо за сорок. Вот и носил только планку.  

Почему мы такие глупые? Не расспрашиваем родителей, пока они могут с нами разговаривать и улыбаться не только с фотографий. В архивах, открытых в последние десятилетия, я искала сведения об отце, но нашла только упоминания о награждениях: «документ находится в ЦАМО, картотека, шкаф, ящик». И единственный полный наградной лист.

Я к своей винтовочке крепко штык прилаживал,
За сапог засовывал старенький наган.
«Славу» третьей степени да медаль отважную
С левой клал сторонушки глубоко в карман.

Тогда, предпраздничной весной, я примчалась домой и с порога сообщила папе, что в следующую субботу он идет к нам на сбор. И чтобы заранее придумал, о чем интересно-военном будет говорить. В том, что папочка немедленно скажет «да» и начнет составлять речь, я, любимая балованная принцесса, не сомневалась ни мгновения.

А папа сказал — нет. Жестко и однозначно. Как не говорил еще никогда. И дальше просто молчал.

Я просила. Возмущалась. Плакала. В конце концов всерьез разрыдалась и убрела в свою комнату. Там меня и нашел старший брат, вернувшийся из института — он окончил школу в тот год, когда я в нее поступила.

— Сеструха, что стряслось? — брат защищал меня всегда и ото всех, возился с «сеструхой» с пеленок, катал на санках, отбирал у бабушки чай с малиной, когда я болела, поил сам и единственный был способен уговорить на горчичники без яростного сопротивления. И теперь неподдельно встревожился: плакала я нечасто, а уж чтоб самозабвенно рыдать...

— Па-па! — обиженно проскулила я. От изумления Сережка вылупил глаза: отец обожал нашу мать, практически ни в чем не отказывал брату, а на меня вообще не мог надышаться. Брат позеленел, сжал кулаки, сунул мне круглую коробочку с монпансье и отправился в зал выяснять с отцом отношения.

Мои слезы закончились быстро, цветные фигурные леденцы отлично утешали. Я закидывала в рот льдисто-прозрачные конфетки, прислушивалась к невнятному разговору и потихоньку пугалась: Сережка начал повышать голос. В семье голоса не повышал никто. Я никогда не слышала, чтобы отец с мамой ругались. Отчитывая нас за шалости, мама, наоборот, убавляла громкость почти до шепота, а отец говорил совершенно обычным тоном.

Сбросив тапочки, я босиком прокралась к полуоткрытой двери зала, прилипла к стене за косяком. В словах брата сквозняком гуляла злость:

— А тебе так трудно прийти на этот их сбор и полчаса поговорить?!

— Сережа, мне не трудно. Но не нужно.

— Да ты... — и Сережка буквально прошипел какие-то незнакомые слова.

На минуту стало тихо. Я уже готова была броситься в комнату и заорать, что ничего не надо, что это не я придумала, а учительница велела... Но тут отец заговорил, все так же спокойно, только как-то глухо.

— На войне я убивал. Иногда из винтовки, из орудия. Это не так страшно, близко не видишь. Потом, в разведке — ножом, руками. Вот этими. Со спины. И меня убивали. Тоже ножом. И стреляли почти в упор (шрамов у отца было много, я видела, когда он переодевал рубашки). А еще убивали на моих глазах. Солдат из моей разведроты. И я ничего не мог сделать, потому что приказ. Об этом говорить? Им, вот таким, как Наташка?

Да видно, не судьба была пули мне испробовать.
Сам старшой Крупенников встал, как на парад.
Сразу с колоколенки, весело чирикая,
В грудь влетели пташечки, бросили назад.

— Пап… — Сережка резко растерял весь свой запал. — А мне ты в детстве не рассказывал, когда я тебя просил, тоже поэтому?

— Да.

— А я думал, потому, что я не твой...

У нас с братом одна мать, но разные отцы: Сережка — сын от первого маминого брака. Это я уяснила уже повзрослев, а до того не задумывалась и никакой разницы не чувствовала. Ее и не было. Когда через год после смерти отца нежданно-негаданно приехал в гости Сережкин родитель, брат с ним вежливо поздоровался, а на возглас «Сынок!» ответил, что отца он похоронил и другого не знает. И ночевал у друга, пока родитель не убрался восвояси. Это уже мама рассказывала.

Прямую речь, подслушанный разговор отца и брата, я передала в этом рассказе очень схематично. Наверняка многие слова и фразы были другими, но они не сохранились в детской памяти. Только смысл, за него ручаюсь. Дослушать тоже не удалось: стукнула дверь в прихожей, вернулась из магазина мама, и я поспешно сбежала. Брат пришел следом, виновато сказал:

— Сеструха, ты папу не дергай, ага? Хочешь, я с твоей учительницей поговорю?

— Сама, — шмыгнула я носом, хотя глаза давно высохли.

На следующий день перед вторым уроком я набралась смелости и, путаясь в словах и мямля, сообщила Вере Ивановне, что папа не сможет прийти. На удивление, она не рассердилась; погладила меня по голове и сказала: «Ну ладно».

Отец умер в том же году, в августе. Вечером пришел с работы, ночью приехала скорая, а утром мама надела черный платок.

Девятое мая всегда было для отца и для всей семьи самым большим праздником. Больше, чем Новый год, Первое мая, дни рождения. Накануне в доме все надраивалось до блеска — окна, полы, стекла сервантов. Отец доставал из шкафа лучший костюм, а мама — выходное пальто, и до идеала наглаживала манжеты и воротничок отцовской рубашки.

Мы шли на улицу, я держалась за папину руку, а он невозмутимо отвечал, когда спрашивали: «Это ваша внучка?» — «Нет, дочка!» Ездить на отцовских плечах мне не довелось, он после войны ходил на протезе, ногу отняли выше колена. Но нас почему-то всегда пропускали в первые ряды, мне было отлично видно, как меняется караул у мемориала Славы, как проходит по набережной военный оркестр; мама передавала мне букет гвоздик, отец одобрительно кивал, и я бежала по плитам, чтобы положить цветы у подножия огромного белого памятника. А вечером в доме собирались друзья отца, в основном ровесники; мне разрешалось немножко посидеть за столом, мама притворно охала, что дочь закормят принесенным шоколадом. Брат оставался дольше; но потом уходили и он, и мама, и в зале до ночи звучали только приглушенные мужские голоса.

Горочки-пригорочки, башни-колоколенки.
Что кому назначено? Чей теперь черед?
Рана незажитая.
Совесть неубитая.
Солнышко да полюшко, да геройский взвод...