Старуха

Он вышел из подъезда, как всегда, в шесть тридцать. Осенний воздух пахнул гарью и мокрым асфальтом. Фонари еще горели, хотя рассвет уже размывал края неба. В кармане пальто — полпачки «Беломора», смятой в кулаке. Дымил, глядя, как по двору бредет старуха в растянутом кардигане. Она шаркала тапками, волоча за собой сумку.

Город просыпался вяло. Трамвайные звонки звучали глухо, будто из-под воды. На остановке стояли двое: мужчина в засаленном пиджаке и девчонка с растрёпанными косичками. Оба смотрели куда-то мимо мира, не моргая.

Она повернула голову. Глаза — как у всех в последнее время: мутные, затянутые плёнкой. Но в уголке рта дрогнуло что-то знакомое. Как у Лены, когда она пыталась улыбнуться перед тем, как захлопнулась дверь лифта. Навсегда.

Трамвай не пришёл. К семи утра толпа на остановке напоминала сборище плохо одетых сомнамбул. Кто-то жевал газету. Кто-то бился головой о фонарный столб, ритмично, как метроном. Он прикрыл глаза, вдруг осознав, что не помнит, куда ездил каждый день все эти годы. На завод? В контору? Или просто кружил по маршруту, как трамвай на кольце?

— Вы живой? — Шёпот с запахом тления. Старуха из двора щупала его руку синеватыми пальцами. — У вас кровь тёплая.

Он кивнул. Не потому, что боялся. Просто в её глазах — в этой молочной мути — вдруг увидел бабушку, которая тридцать лет назад ждала его с уроков, прижимая к груди свёрток с тёплыми пирожками. Теперь она жадно втягивала воздух, будто пыталась уловить запах дрожжевого теста сквозь смрад разложения.

Шли пешком. Она плелась следом, шаркая тапками по опавшим листьям. Прохожие оборачивались редко.

У комиссионки на Ленинском он остановился, глядя на витрину. За пыльным стеклом кукла в засаленном кружевном платье, с треснувшим фарфоровым лицом. Совсем как та, что он не успел купить Лене перед тем, как всё рухнуло.

— Красивая, — просипела старуха, прилипшая лбом к стеклу. — Живая.

Он достал из кармана скрюченную пачку, сунул ей последнюю папиросу. Пальцы старухи дрожали, зажигая спичку . Дым струился сизым нимбом вокруг её седых волос.

— Вы почему не боитесь? — спросила она внезапно, и в голосе её прорвалось что-то человеческое, хрупкое, как первый лёд на луже.

В ответ он лишь пожал плечами. Ответа этого не было или он просто забыл его.

— Идём домой, — сказал он старухе, хотя дома давно не было. Только пустая квартира с наглухо закрытыми шторами, где пыль медленно хоронила следы чьей-то прошлой жизни.

На перекрёстке милицейская «трёшка» с выбитыми стёклами стояла неподвижно на мигающем жёлтом. Он перешёл улицу, не глядя на светофор. Сзади слышалось шарканье тапок.

Главное — идти вперёд. Пока ноги помнят дорогу. Пока в груди тикает моторчик, похожий на сломанный будильник. Пока кто-то где-то звонит по телефону, который уже никто не поднимет.

Он закурил последнюю папиросу. В кармане пачка шуршала пустотой.