Из писем Софьи Андреевны супругу. Часть 5-я
Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1892 г). Москва.
1. Первое впечатление в Москве — это общий крик и стон о «Московских ведомостях».
«Московские ведомости» писали: «пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего, самого разнузданного социализма, пред которым блекнет даже наша подпольная пропаганда».
Государь, будто, сказал Александре Андреевне (графиня Александра Андреевна Толстая — фрейлина русского императорского двора): «Посмотрите-ка, прочтите, что наш с вами «protegé» написал».
Еще рассказывали, будто тебя хотели водворить в Ясной Поляне, но что государь сказал: «Толстого не сметь трогать». Всё это пересуды. Но что государь своим добрым сердцем чует всегда правду — это я уверена.
(4 февраля 1892 г.)
2. … был собран в Петербурге комитет министров и решили тебя выслать за границу, но что государь отменил и сказал: «предал меня врагам моим», и будто очень он огорчен: — «И жену его принял, ни для кого этого не делал». — Погубишь ты всех нас своими задорными статьями; где же тут любовь и непротивление? И не имеешь ты права, когда 9 детей, губить и меня и их
(6 февраля 1892 г.)
3. Сегодня мне вставили зуб.
(8 февраля 1892 г.)
4. … сейчас вернулась из Нескучного, где имела длинный разговор с великим князем (Сергей Александрович — пятый сын Александра II; московский генерал-губернатор. Погиб от бомбы террориста Ивана Каляева в 1905-м) по поводу статьи «Московских ведомостей»…
Очевидно, как он и говорил мне, ждут опровержения от тебя, Лёвочка, в «Правительственном вестнике», за твоей подписью; в другие газеты запрещено принимать, и желание это идет от государя и любя тебя.
По словам и тону великого князя я поняла, что напряженно ждут все от тебя несколько слов объяснения, что ничего пока не предпринимают, но что, если это объяснение не появится, тогда.... Вот это-то и ужасно.
(10 февраля 1892 г.)
5. Таня кому-то в Москве сказала: «как я устала быть дочерью знаменитого отца». — А уж я-то как устала быть женой знаменитого мужа!
Еще на меня нашло беспокойство, что Маша наладила настойчиво ездить сама в Чернаву. Не затеяла ли она тайной переписки с Петей (Пётр Раевский – сын И. И. Раевского, друга Л. Н. Толстого)? Это очень не желательно. Что еще из этого выйдет, а она всю жизнь проводит в этих тайных амуретках, которые лопаются так же, как шары у детей, а на неё налагают ничем не изгладимые пятна и упреки совести, если она у ней есть, в чем сомневаюсь, так как люди с совестью не обманывают, и все делают открыто и честно.
(16 февраля 1892 г.)
6. Прибежал Миташа Оболенский и спрашивает меня: «правда ли, что Льва Николаевича арестовали и сослали в Ясную Поляну?» Говорят, что в университете прокламации, подписанные «Лев Толстой» и революционные.
(19 февраля. 1892 г.)
7. Хоть ты мне и не велишь считать себя гордым, но я не могу считать тебя и смиренным. Прячась за христианские принципы, ты всё-таки возмущен, я это чувствую, и сама испытываю то же без христианских ширм. Истинное христианство: пусть бьют, бранят, преследуют, клевещут, а христианин только должен говорить: «любите друг друга», это идеал, я не могу быть такой, но я и не говорю, что я христианка; спасибо хоть за то, что я это поняла немножко
(1 марта 1892 г.)
8. Валит мокрый снег, метет, ветер и темнота. На дворе такая же гадость, как и в «Московских ведомостях»
(12 марта 1892 г.)
9. Ездила я в Ясную по делам, а вместо того увлеклась радостью быть в деревне; бегала везде, как девочка, рвала и выкапывала душистые фиалки, мылась в пруду, обегала все посадки, сад; ездила по купальной дороге, кругом ёлок и домой по Грумонтской дороге.
(21-23 апреля 1892 г.)
10. Прождала напрасно Серова, он не пришел, а портрет после 12 сеансов далеко не готов; ужасно надоело сидеть по три часа.
(28 апреля 1892 г.)
11. Сегодня в конторе Волкова встретила Владимирова (художник?), и он кое-что рассказал, что вынес из своей заграничной поездки. Всякий кучер, рабочий во Франции знает тебя и читал. Вообще образование низших классов его поразило сравнительно с Россией
(29 апреля 1892 г.)
12. Сестра Таня вдруг решила, что: «а ведь ты, Соня, долго не проживешь», — и повторяет мне это несколько раз.
(4 июня 1892 г.)
Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1892 г). Ясная Поляна.
13. …меня осадили человек 20 Воробьевских баб. Тут пренеприятная история. Пошла я вчера с детьми маленькими гулять в поле за Заказ, за васильками. Сели мы отдыхать около леса, вдруг прямо на нас наезжает воз с травой. Едут без дороги, между Заказом и рожью. Я вскочила, отвела детей, спрашиваю: «что? и кто?»
— «Воробьевские из Засеки».
— «Где проехали?»
— «Около речки, Калиновым лугом».
Смотрю: другой, третий — четырнадцать возов, человек 20 народу. Всё это ехало Калиновым лугом, без дороги, мимо ёлочек и мимо ржи и Заказа. Я рассердилась, послала переписать всех и заявить уряднику. Удивительное нахальство. Пришли сегодня, — еще тяжелее, — в ноги, галдят, просто смерть! Я хотела заставить сделать за это работу какую-нибудь, посильную, простить нельзя, и наказать не хочется, а как лучше и справедливее поступить для дела и для своей души, — это самое трудное. Попробовала с ними говорить — задыхаюсь, 20 человек не перекричишь. Вот и сижу, раздумываю.
(8 июня 1892 г.)
14. Всякая женщина, прожив без порока тридцатилетнюю замужнюю жизнь, имеет хоть то право желать иметь с собой, чтоб покоить, любить и общаться с любимым мужем.
Милый Лёвочка, береги себя, пожалуйста; не пей везде воды сырой; лучше бери с собой миндального молока, когда будешь отъезжать далеко, и то на кипяченой воде.
(17 июля 1892 г.)
15. Какое несчастье до самой старости быть так привязанной и любить человека, как я тебя.
(26 июля 1892 г.)
Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1892 г). Москва.
16. Очень тяжело было и неожиданно известие о смерти Марьи Петровны (первая жена брата Софьи Андреевны. Помогала голодающим с Толстым. Заразилась тифом). Мы все успокоились, что ей лучше и вдруг — конец. Воображаю как и на вас всех, особенно девочек, мрачно подействовало это известие. Скоро, пожалуй, и еще будет покойник. Вчера Лёва мне сказал, что Афанасий Афанасьевич (Фет) очень плох… Подбирается народ, и старый, и молодой.
(21 октября 1892 г.)
17. А вчера я была проведать Фета. Там из «Московских ведомостей» Говоруха-Отрок (публицист Ю. Н. Говоруха-Отрок (Николаев)). Я с ним сцепилась за прошлогоднюю историю. Он очень сконфужен, говорил, что он не при чём, но что-то пустил насчёт того, что жаль, что ты статьи пишешь и т. д. Фет его остановил и начал поэтическую картину о том, что «в Африке мы пришли в пустыню, вся она белая, покрытая песком, и никого нет. И вдруг мы увидели, ходит могучий лев и рычит. И он один и кругом пустота». И вот этот лев — ты.
(27 октября 1892 г.)
18. Мальчики Раевские были сегодня напряженно заняты медленным убийством двух лягушек с научной целью. Они вообще очень много занимаются
(1 ноября 1892 г.)
19. У нас теперь все здоровы, снег идет и кое-кто выехал на санях. Теперь, я надеюсь, что налажусь: самая осенняя пора — перевалила. Я когда-нибудь осенью или умру или убьюсь. Это вроде периодического сумасшествия.
(9 ноября 1892 г.)
20. Бурная — особенно умственно — жизнь, пресыщение всего, усталость, — всё это в твои годы естественно. А больно мне только то, что у тебя к нам — ко мне и детям — любви не осталось. Нет желания быть вместе и общаться. Это больнее всего. Что делать.
Ты напрасно не ешь яйца. Ведь нельзя в твои года и с умственной работой плохо питаться.
(11 ноября 1892 г.)
21. Сейчас пробовала Андрюше (сын. ему сейчас 15 лет) помочь писать изложение. Но всякий мой совет он встречал ворчанием, собирая на лбу злые складки. Жалкое, неприятное создание. Это мне большое горе — Андрюша. Столько жертв, усилий, стараний, — даже трат, — и ничего: ни ума, ни таланта, ни даже доброты!
(14 ноября 1892 г.)