Всадник Апокалипсиса
Я сижу в своём кабинете за массивным столом из дуба. На столе лежат папка с делами, стакан холодного чая и ТТ. В кабинете тепло, но я не снимаю кожаную перчатку с левой руки. Под ней — сбитые в кровь костяшки, напоминающие о ночных допросах, которые стали частью моей повседневной жизни.
Без стука ко мне входит мальчик с пухлыми губами и чистым воротничком — новенький, из комсомола. Его глаза блестят, как у пионера на параде. Он кладёт на стол пару листов и говорит:
— Товарищ капитан, дополнительный материал по делу № 6673.
В его голосе звучит уверенность, словно он предлагает выбрать вино к ужину. Я смотрю на фотографию женщины в чёрном пальто. Подпись под ней гласит: «Антисоветская пропаганда».
— Что с ней? — спрашиваю я, уже зная ответ.
— Расстреляна, — отвечает он. — Вопрос о ребёнке. Мальчик шести лет.
Я ставлю резолюцию: «Отправить в спецприёмник». Комсомолец кивает и молча уходит. Я остаюсь один со своими мыслями, чувствуя тяжесть ответственности за принятые решения.
Вечером я иду в ресторан «Астория». Заказываю борщ и водку, пытаясь забыться в еде и алкоголе. За соседним столом сидит Нестеров в хорошем синем костюме и обсуждает с красивой дамой новый балет. Нестеров не так давно проходил свидетелем по троцкистскому делу. Под его левым глазом остался едва заметный шрам. Увидев меня, он улыбается и здоровается кивком, но голос его начинает заметно дрожать, впрочем, как и руки.
Я вспоминаю жену. В 35-м она сказала, что устала от Ленинграда и его промозглой сырости, и уехала к матери в Киев. Хотя оба мы знали, что дело далеко не в балтийской слякоти. Через месяц она повесилась, и я ездил в Киев, чтобы проводить её в последний путь. Я смотрел, как большой белый гроб несли на кладбище, и чувствовал, как сердце разрывается от боли. Она оставила мне письмо, в котором пыталась объяснить свои чувства и страхи. Я храню письмо в столе, иногда перечитываю его, особенно когда выпью.
На улице метель стирает следы, словно пытаясь скрыть чьи-то тайны. Прохожие спешат, подняв воротники, стараясь укрыться от холода и ветра. Я иду по заснеженному проспекту 25-го Октября, загребая сапогами снег. Вглядываюсь в лица прохожих, пытаясь угадать их судьбы. Возможно, кто-то из них окажется скоро в моём кабинете, и я буду искать отблески неправды в его глазах, прикрытых кровоподтёками.
Дома я включаю патефон. Пластинка с «Сентиментальным вальсом» Шуберта наполняет комнату меланхоличной мелодией. В шприце набран морфий — моё спасение от реальности. Я засыпаю, пытаясь найти покой в забвении. Но покоя я не испытываю, только тревожность, когда вижу всадников Апокалипсиса несущихся по заснеженным улицам Ленинграда и всадники эти несут смерть и хаос... Я сам подобен этим тварям... Я тоже Всадник Апокалипсиса... Во сне мне не хватает воздуха и я начинаю задыхаться.
Утро начинается с бодрого голоса в динамике, пары яиц вкрутую и выкуренной натощак папиросы. Утром всё ещё метет снег, заметая следы пронесшихся по городу черных всадников.