ПЕЙЗАЖИ И ПОРТРЕТЫ — 2

(не пустило целиком, разбил на две части)

 

Я пошло к окну, мне захотелось схитрить и все-таки взглянуть искоса на картину, но человек, как бы невзначай, закрыл её собой. Усмехнувшись, я вышло из этой Обстановки. Человек закрыл за мной окно.

Впервые в жизни меня тяготило созерцание Обстановок. Или может лучше называть их Пейзажем? Для вас обстановка квартир никак не может быть Пейзажем. Она не является изображением внешнего мира, как, например, изображения маленького утреннего переулка. Обстановка — это ваш внутренний мир, самое его нутро, отгороженное стенами. Это ваш портрет, на котором нарисована жизнь, без ретуши фасадов и парадных подъездов. Но для меня внутренность ваших квартир — мой внешний мир, в котором вместо усталой заснеженной голубятни — клетка с кенаром, вместо магистрали — коридор, вместо пляжа — незастеленная кровать.

Как ни странно во мне забурлило тщеславие. Я представляло себя не просто механическим кем-то, безлично перебирающим обстановки, а неким снобом, зрителем-собирателем пейзажей, коллекционером картин, на которых изображены виды в окнах. Мой мир неожиданно обрел не то чтобы смысл, а некий еле уловимый оттенок, новую грань, благодаря которой жизнь моя получила эстетический стимул. С новым энтузиазмом я начало рассматривать ваш мир. Теперь меня интересовало другое. Экспрессия неожиданной композиции мебели волновало больше, чем разгадка, почему письменный стол расположен посреди комнаты. Я поняло, что раньше мои созерцания были пустыми. За всеми этими открытиями я забыло о художнике и вернулось в комнату с картиной, нарисованной на стене, нескоро.

В комнате появилась мебель, ковер. Вещи расползлись по комнате, оставив свободной только стену, на которой был нарисован пейзаж. Какой-то непонятный и противный запах стоял в ней. Было темно. На диванчике спал художник. Я подошло к нему и прикоснулось к его лбу. Но он даже не пошевелился. Тогда я толкнула его. Он что-то пробормотал и перевернулся на другой бок. Я рассердилось и затрясло его.

— Машка... ну отстань... — сказал он и попытался оттолкнуть меня.

Я затрясло его еще сильнее.

— Отстань от меня! Я сплю! — крикнул он и повернулся ко мне. Было темно, но даже в темноте я не походило на Машку. Он попытался сесть, но у него это получилось плохо.

— Ты кто? — спросил он. — Как ты попала ко мне?

— Через окно. — ответило я и помогло ему сесть.

— Через окно? Что тебе нужно? — настороженно спросил он.

— Ты обещал показать мой портрет.

— А, так ты Машкина подружка. Как там тебя — Света или Оля? Чертова голова, — застонал он. — Зачем в окно-то было лезть. Да еще ночью. Пришла бы завтра, показал бы я тебе твой портрет. Или тебе хочется побаловать меня? — он как-то мерзко усмехнулся и схватил меня за руку.

— Меня зовут по-другому. Вспомни, я то, что смотрит в окна.

Он отпустил меня, неловко встал и, пошатываясь, пошел к противоположной стене. Зажегся свет.

— А. Я помню тебя, — Он стоял, шатаясь. — Хотя иногда мне казалось, что забыл. Твой портрет я написал почти два года назад. И давно уже продал. Ты уж прости — но я не дождался. Не знал, что придется ждать новой встречи два года.

— Два года это долго? — спросило я.

— Даже не знаю, что тебе сказать. Для меня, да. А для тебя как видимо... ну ладно.

— Жаль, что у вас нет моего портрета, — я пошло к окну.

— Подожди! У меня нет картины, но есть репродукция. Я покажу её. Пойдем. Она должна быть в чулане.

Я пошло за ним в маленькую комнату без окон, буквально забитую картинами, книгами, рамами и непонятными свертками. Он долго рылся пока не достал откуда-то сверху большой альбом, раскрыл его и протянул мне.

На синем фоне была изображена женщина в длинном, до пят, платье. Перед ней прямо в воздухе висело раскрытое окно, а рядом, совсем недалеко, еще одно, на этот раз закрытое, чуть дальше — третье, потом еще, и дальше до бесконечности — висели окна. Женщина держала в одной руке кисть, а в другой палитру. Она смотрела в окно, как будто оценивая, какого мазка еще не хватает. А из окна смотрел художник.

— Кто это? — спросило я.

— Это ты, — ответил человек.

— Разве я женщина.

— Самая прекрасная.

— Я не могу быть женщиной.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты самая прекрасная женщина. В которую можно влюбится, которую можно хотеть по-настоящему.

Я задумчиво смотрело на картину и не обратило внимание на то, что он подошел ко мне ближе.

— Почему у меня в руках кисть? Художник же ты.

— Ты тоже художник. Я нарисовал тебя на этой картине, а ты нарисовала меня в этой жизни, — он подошел еще ближе. — Ты прикоснулась ко мне и изменила меня, — значит, ты тоже художник.

— Я сегодня сделало два открытия, — сказало я иронично. — Я оказывается женщина. И даже изменяю мир. Прости, человек, мне надо подумать над этим, — я развернулось, чтобы уйти.

— Подожди, — сказал он. — Подожди. Я знаю, тебе будет сложно меня понять, но я должен попытаться. Я не могу тебя отпустить. Ты то, что мне необходимо. Я сейчас пьян и путаюсь во всем, поэтому сумбурно говорю, но ты должна понять, ты необходима мне. Знаешь, я одно время думал, что ты муза? Ты слышала о них, это богини искусства, которые приносят людям вдохновение. Твое посещение разбудило во мне то, что дремало до этого. Если раньше прозрения посещали меня редко, и были смутными и нечеткими, то после тебя мир стал являть мне себя так... Так. Так странно... Я увидел мир по-другому. Он стал красочней, стал живым. Но потом это виденье стало постепенно уходить, меркнуть. По мере того, как я стал забывать тебя, я становился все более слепым. Я все больше становился тем, кем был раньше. Ты конечно не муза, ты нечто большее — в тебе и вдохновение, и прозрение, и черт знает что еще. Только дотронувшись до тебя, я приобрел ясность. Останься, ты мне нужна. Пожалуйста.

Я посмотрело на него недоуменно.

— Я то, что смотрит в окна. Мне пора идти.

— Останься!

— Нет.

Он опять схватил меня за руку.

— Останься!

Я попыталось выдернуть руку, но он держал меня крепко. Я дернулось, чтобы второй рукой вырвать захваченную руку, но он перехватил и её, а затем потянул меня к себе. Испугавшись, я попыталось еще раз вырваться, но не удержалось на ногах и повалилось на пол. Он упал сверху. Мы начали молча драться. Он, тяжело дыша, пытался прижать меня к полу и оттянуть подальше от двери. Я пыталось добраться к двери, в ужасе понимая, что в комнате нет окна, а значит, нельзя убежать сразу. Нужно еще выбраться из чулана и только потом бежать к спасительному окну. Мы мешали друг другу, на нас падали какие-то вещи. Картины. Я неожиданно обнаружило, что умею царапаться. Крутясь по полу, как маленький смерч, мы разрушали Пейзаж этой комнаты, превращая его в какую-то похабную кучу мусора. Избавление пришло ко мне неожиданно: мы задели какой-то стеллаж, и на художника упало что-то тяжелое. Он обмяк. Я выбралось из-под него и, убежало, громко хлопнув за собой окнами...

Прошло очень много времени, прежде чем я вернулось в ту комнату. Я не очень хорошо разбираюсь во времени, но могу догадаться, что с момента моего бегства прошло очень много времени. Художник поседел и стал совсем старым. Комната наполнилась ветхими и пыльными от затхлости предметами. Художник сидел в инвалидной коляске и смотрел на меня.

Я вернулось потому, что однажды увидело картину художника. Вернее, его автопортрет. Он изобразил на нем себя, распятого на оконной раме. Две маленькие форточки наверху и два больших окна внизу образовывали крест, к которому о себя и прибил. Склонив голову на левое плечо, художник смотрел на кого-то, о присутствии которого намекала тень, ложащаяся под ноги распятому. За окном был изображен тот самый переулок с первой картины.

 

 

Художник сидел в инвалидном кресле и смотрел в окно. Я не стало заходить, а просто присело рядом с ним.

— Привет!- сказал он. — Я должен попросить у тебя прощения.

Я кивнуло.

— Тебе, наверное, не понять, но у нас — людей — иногда бывает какая-то непонятная жажда — жажда чего-то. И она толкает нас на безумства, о которых мы можем жалеть всю жизнь. Прости.

Он замолчал, у меня тоже не было слов. Мы немного посидели в тишине, пока я наконец, не высказало то, что давно не давало мне покоя.

— Ты тогда назвал меня художником. Но не тем художником, который пишет картины, а художником, который пишет жизнь. Знаешь, сейчас я согласна с тобой, хотя тогда эта мысль показалась мне глупой. Действительно, прикасаясь к миру даже на мгновенье, я изменяю его. Кстати, надеюсь, ты не сильно пострадал от моего прикосновенья?

— Наверное, нет. Я же не знаю, как могло быть иначе. Я известный художник, не знаменитый, но пусть так. Знаменитыми становятся после смерти. Я богат. Любил и был любим. Не все, конечно, было гладко. Но по-другому видимо нельзя.

— Я рада, — сказало я, и внимательно посмотрело в его глаза. — Я также поняло, что когда я касаюсь тебя, ты тоже касаешься меня. Ты такой же художник жизни, как и я.

— Значит, я тоже художник, который рисует жизнь? Только специализация у нас разная. Ты то, что смотрит в окна. А я то что, смотрит из окон. — сказал он и весело рассмеялся.

Я молча взяло его за руку. Я простило его. А может быть, и простила...