ПЕЙЗАЖИ И ПОРТРЕТЫ — 1

Я то, что смотрит к вам в окна. Я живу там, где кончается стекло, но еще не начинается мир, который вы видите из окна. Вполне возможно, что я пыль на ваших стеклах. А может быть то, что вы называете духом. У меня нет собственных знаний — тех, которые я получило бы без вашего хотя бы мимолетного участия, поэтому я не знаю, кто я. Я — безликое и непонятное Оно, которое даже не может на вашем языке рассказать о себе, не привязывая себя ни к мужскому, ни к женскому роду. Моя жизнь это — медленная смена окон. Как улитка, я переползаю от одного окна к другому, задерживаясь только для того, чтобы заглянуть в них. Заглянуть, всмотреться и снова к следующему. Это единственное, чем я занимаюсь — смотрю в ваши окна. Наблюдаю за тем, что я называю Обстановка. Если попытаться объяснить, что я вкладываю в это слово, мы неизбежно упремся в ваш мир. В окружающее вас. В те бесчисленные предметы, которыми забиты ваши комнаты. В те, которые вы любите и ставите на самое заметное место, например, на телевизор, и те, о которых забыли, и теперь они пылятся по углам, под шкафами, и даже те, которые вы ненавидите и оставили ненадолго, чтобы, при первом же удобном случае выбросить. Я рассматриваю их. Но не каждую вещь в отдельности. Нет. Я смотрю на всю совокупность вещей, их взаимное расположение, их состояние. Я всегда понимало, то это только маленькая частица вашего мира, неспособная даже отразить его. Это — только жалкое преломление того огромного, неизвестного мне мира, прошедшего через вас, ваши тела, чувства, мысли, характер, через все, что составляет вашу сущность. Мир, преломившись в вас, словно в призме, оставляет свой отпечаток в ваших комнатах. Этот отпечаток я и зову Обстановкой.

Мое состояние, когда я заглядываю в ваши окна, наверное, можно передать словом созерцание. Я конечно не уверено, что это слово может полностью объяснить, что со мной происходит, когда Обстановка в очередном окне появляется предо мной. Но ведь во мне нет уверенности, что вообще есть возможность полноценно передать мои мысли вашим языком, что не будет что-то потерянно при переводе, что понятия о вашим мире восприняты и использованы мною правильно. Например, несмотря на то, что я прекрасно понимаю такое понятие, как время, прочувствовать его до конца я все же не в состоянии. Моим мерилом времени является окно. Два окна назад, сто, двести. Продолжительность созерцания не одинаково. Я смутно осознаю, что в это окно я смотрело очень мало и, по какой-то причине, будь-то неожиданной приход людей, или просто Обстановка показалась мне неинтересной, созерцание было прервано. Но у меня нет возможности сказать, сколько именно времени оно отняло. Не могу сказать: «Хм. Я смотрю в это окно уже два часа, пора бы и дальше». Я не ощущаю времени. Многие обстановки успели смениться передо мной, много рождений я наблюдало: видело как рождались окна, обстановки, люди. Наверное, так можно рассказать о моем возрасте.

Я вижу всю Обстановку, даже те детали, которые для вас слишком мелки и незначительны. Глядя на то, как небрежно висит на стуле болезненно красный шарф, как глупо выглядит книга, раскрытая и почему-то забытая под кроватью, как замысловато скручены на столе колготки, как медленно портится на шкафу половинка крекера — я открываю для себя мир. Но я не ограничивало себя только бездумным созерцанием. Я домысливаю причины подобного расположения вещей, строю различные гипотезы, выстраиваю схемы, просчитываю движения предметов и вас. Далеко не всегда я придумывало удовлетворяющее объяснение, ведь рано или поздно окно мне надоедает, и я медленно переползало к следующему.

Я жило, медленно пролистывая окна. И однажды, среди череды окон я увидело странную комнату: почти на всей противоположной окну стене была нарисована картина. Изображенная улица, старенькие дома с окнами, в которых можно увидеть кусочки Обстановок, трамвайчик, спешащие куда-то люди, деревья и птицы. Художник изобразил на стене вид из окна с вашей стороны. Я так увлеклось картиной, что совсем не заметило, как в комнату вошел человек. Обычно я ухожу, когда в обстановке появляются люди. Не потому что мне страшно — ухожу оттого, что люди неизбежно изменяют Обстановку. Хоть чуть-чуть, но делают её другой, и чтобы не начинать каждую секунду созерцание заново, я двигаюсь к следующему окну, задерживаясь разве что на мгновения — запомнить то, что люди еще не успели изменить. На этот раз человека я не заметило: когда я обратило на него внимание, он уже почти подошел к окну. Я посмотрело на него с досадой, и тут человек спросил:

— Что ты там делаешь?

Я рывком перешло к следующему окну. Когда люди волнуются, они говорят: бешено стучит сердце. Мне тогда показалось, что во мне застучало все. То, что можно было бы назвать дрожью, наполнило меня. Я испугалось. Мне почему-то показалось ужасно страшным то, что люди могут видеть меня и даже пытаться со мной заговорить. Не задерживаясь, я перемещалось от одного окна к другому, пока не успокоилось. А когда успокоилось, меня посетила неожиданная мысль — вернуться. До этого мне вполне хватало тех воспоминаний, которые хранила моя память. Даже удивительно, почему раньше мне не приходило это в голову? И, вдруг, сейчас, несмотря на необъяснимый страх, захотелось вернуться. У меня нет возможности заглянуть в окно, комнаты появляются передо мной сразу и полностью, это, наверное, можно сравнить с тем как вы, люди закрываете глаза: закрыли — все исчезло, открыли — появилась новая комната. Я медленно, намного медленнее, чем обычно, начало перемещался к окну с картиной. Мне повезло. Человек стоял ко мне спиной. Он принес откуда-то лестницу и теперь у самого потолка рисовал небо. Раньше я не заметило, что неба на стене почти не было, словно от гигантского полотна картины был оторван целый кусок. Я немного посмотрело на художника, а потом переключилось на созерцание картины. И снова увлеклось, пытаясь разглядеть мелкие и зачастую непонятные детали.

— Не пугайся, — вдруг я услышало голос художника.

Оторвав взгляд от картины, я посмотрело на человека. Он сидел на лестнице, курил сигарету и глядел на меня.

— Не пугайся — повторил человек. — Ты что там делаешь?

Я промолчало. Единственное, что я смогло придумать в ответ, это сказать что живу. Но отвечать подобным образом мне показалось глупым.

— Ты там живешь? Да? — Человек затушил сигарету и спустился с лестницы. — Ты слышишь меня?

Я кивнуло.

— Ты действительно там живешь? — Он подошел к окну.

Я кивнуло опять.

— А можно я загляну к тебе? — спросил он.

Я попыталось представить, как это — заглядывать ко мне, — и не смогло ничего вспомнить кроме окон и обстановок в них.

— Можно? — еще раз спросил он.

Я пожало плечами. Человек открыл окно. Внезапно меня потянуло вовнутрь. Я закричало и попыталось зацепиться за оконную раму, но мне не хватило сил, и я буквально вывалилось на человека, больно ударившись лбом об его подбородок. На несколько мгновений я потеряло ориентацию и очнулось на полу. Человек сидел рядом и смотрел на меня.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я кивнуло, он протянул мне руку. Я посмотрело на неё и, ничего не говоря, встало. Мне даже почему-то стало смешно, что я боялось человека. Во мне что-то изменилось. Раньше казалось, что между мной и людьми пропасть, а не хрупкое стекло, но сейчас я поняло: между нами нет даже стекла. Только воображаемая граница, которую я выдумывало само. Я посмотрело на человека и повернулось, чтобы подойти к картине.

— Подожди! Ты кто? Откуда? Как тебя зовут? — услышало я. Я еще раз посмотрело на него, и ответило:

— Я то, что смотрит в окна.

— Тебя так зовут?

Я улыбнулось.

— Разрешите посмотреть на вашу картину? Меня она заинтересовала.

Он взглянул на картину.

— С одним условием. Я напишу ваш портрет.

Я пожало плечами и направилось к картине.

На картине был изображен утренний город. Маленькая улочка, скорее переулок из жмущихся друг к другу двух- и трехэтажных домов, над которым нависали огромные тени невидимых высоток. Три тени падали на переулок, словно полосы, и в месте своего падения превращали мир в нечто странное. Если на солнце все было обыкновенным: прохожие — обыкновенными людьми в разноцветных одеждах, может только немного преобладал, видимо, модный синий цвет, то в тени лица прохожих бледнели, становились невообразимо скучными, с черными провалами вместо глаз, а одежда претерпевала изменения: из нутра шелковых мужских рубашек проступали хлопковые, неизменно белые, из коротких ситцевых платьев наружу проникали черные шерстяные юбки и серые кофты. Слева на груди у людей появлялись маленькие таблички, на которых без сомнения должна была быть написана должность и фамилия владельца, но из-за невозможности изобразить такие мелкие детали таблички были оставлены художником одинаковыми — матово-серыми. Из-за подобных превращений больше всего страдали женщины: даже мне идентичность их одежд резала взгляд, а строгое, одинаковое каре их причесок вызывало дрожь.

Метаморфозы эти не происходили мгновенно, как только человек попадал в тень. Граница превращения была нечеткой, и сказать, через сколько шагов у человека начинала проступать тень, а когда под воздействием света возвращались ярки цвета, не представлялось возможным. Меньше всего изменениям подвергались автомобили, которые проезжали по мостовой. Я предположило, что чем больше скорость, с которой проникают предметы и люди в тень, тем быстрей она растекается по ним. Но среди пешеходов я увидело нескольких, которые в самом центре светлых полос были безукоризненно серыми, будто тянули за собой эту тень. И наоборот, яркие пятна платьев и рубашек в самом сердце тени. Видимо, вместе со скоростью на метаморфозы влияло некое свойство самих предметов.

По переулку проходили трамвайные рельсы — они тоже страдали от тени. На свету рельсы извивались, словно два ручейка, условно сохраняя параллельность только в направлении — не более; а по сути, были абсолютно самостоятельными, иногда угрожающе расходясь, а иногда — не менее опасно стремясь пересечься. В тени же рельсы становились прямыми и строго равноудаленными. По этим рельсам, прямо в тень, въезжал голубой трамвай с надписью «ЦИРК», облепленный огромным количеством разноцветных воздушных шариков, привязанных ко всему, к чему можно только привязать. Та часть трамвая, которая уже въехала в тень, исчезла, пропал вагоновожатый и часть передней двери. Мне почему-то стало страшно, что трамвай пропадет в тени навсегда и больше не появится в свете.

Только дома оставались почти неизменными. Только окна их в тени были черны и пусты, а в свете блестели, отражая солнце.

— Я назвал эту картину «Утро» — услышало я художника и посмотрело в его сторону. — Не двигайся. Я почти закончил.

Я опять отвернулось к картине.

— Почему утро?

— Только утром на этот переулок ложатся такие длинные тени.

— То, что нарисовано на границе, правда существует?

Не отрываясь от картины, человек задумчиво проговорил:

— Все придуманное, написанное, нарисованное или воплощенное каким-либо способом, существует. Все, что получило своё воплощение на бумаге, стене, на пленке — уже реально. Другое дело, что в той жизни, которую мы называем реальной, мы — люди — не сталкиваемся с подобным. Вот, например, ты разговариваешь со мной и этим подтверждаешь свое существование, но сколько других не существует для меня только потому, что не заговорили со мной? Не отказывать же мне в возможности существования тех других, основываясь только на том факте, что я по какой-то причине не являюсь для них интересным собеседником? Не будет ли чересчур самонадеянным ставить себя в центр мира, который возможно даже не осознает моего существования? То, что нарисовано мной, может быть выдумкой, но может быть и озарением или, если угодно, прозрением. Мы же с тобой разговариваем? И нам не нужно доказывать друг другу своё существование, хотя мне наверняка пришлось бы доказывать другим реальность нашей беседы. Особенно если учесть, что я даже не знаю, с кем разговариваю.

Человек отложил кисти.

— Готово.

— Я могу посмотреть на картину?

— Нет, на неё еще нельзя смотреть. Я нарисовал только вас. Картина еще не закончена.

— А когда она будет закончена?

— Завтра, наверное. Я медленно работаю. Болезнь, — он развел руками. — Никак в себя не приду.

— В таком случае мне пора, — сказало я.

— Когда мы с вами встретимся? Или вы не хотите смотреть картину?

— Ну почему же — я любопытно. Я вернусь. Позже.