Казнь

…сказал: «Была б зима, я бы заставил тебя грызть лёд. Пока бы ты не сломал об него зубы, не изрезал бы дёсны, пока б не начал захлёбываться кровью». «Потом, — сказал, — утопил бы тебя, котёнка, в проруби. Но сейчас, — сказал, — осень». Сказал: «Будешь умирать медленней». «Медленней, — сказал, — но и кровавей». Сказал и сделал. Мы теперь в Его грёбанной загаженной и затхлой хате — узники. Он нас себе присвоил.

От строгого ошейника ноет, немеет и дико саднит горло. Дико саднит обваренная спина. Каждый день Он срезает по лоскуту с моих ягодиц. С бёдер почти половину покрова уже срезал. 

Сегодня склонился над моим лицом и демонстративно нежно вылизывал треснутую, начавшую гноиться скулу. Он сломал мне обе, когда в день пленения дал мне возможность сопротивляться. Ты всхлипываешь, услышав мой стон, ты зажмуриваешься и закрываешь ладонями уши, когда стон переходит в страдательное рычание.

Милая, Его цель не я. Его цель ты. Игра Его, правила Его таковы: чем дольше я продержусь, тем дольше ты останешься невредима. Кончусь я — Он начнёт жрать тебя. Он сожрёт тебя, но гораздо изящнее. 

Так что мне нужно держаться, протянуть как можно дольше. На самом деле — всего ничего, несколько дней всего. 

Цепь, удерживающая тебя, одно из звеньев в ней — хлипкое, вот-вот поддастся. Тогда же подаст сигнал катер, завозящий на остров провиант. Ему непременно нужно забрать и долгожданные девайсы, ведь водное, самое быстрое, сообщение с материком на зиму прекратится. А чтобы добраться до пристани, Он вынужден будет покинуть хату не меньше, чем на два часа.

— Милая моя, — шепчу я тебе, когда ты выводишь меня в ветхозаветный клозет во дворе. — Милая моя, не плачь, — шепчу, когда ты промываешь мои раны фурацилиновым раствором. Это всё, что тебе удалось вымолить у Него для дезинфекции. Фурацилин и анальгин, которые ни черта не работают. Раны слишком глубоки и инфицированы. Ушиблены почки. Рёбра ушиблены. Началась пневмония. Есть я не могу, только пью, и лихорадка нарастает.

Ты не хочешь бросать меня, от одной этой мысли ты начинаешь рыдать. Но тебе придётся. Шепчу: «Как бы тебе не было страшно, как бы не было холодно и больно, и пусть в зловещем лесу тебе мерещатся людоеды похлеще, чем наш изувер, — не смей возвращаться! Остатки воли скудны, но, милая, соберись! И не издавай ни звука! Ползи по крошкам!.. Лес рано или поздно поредеет и посветлеет, и ты отыщешь путь. Отыщешь спасительную аллею. И яркие дружелюбные фонари не дадут вновь сгуститься и восторжествовать теням. Шепчу: «Я отпускаю тебя». Шепчу: «Верь мне, милая».

Ты будешь возражать. Зайдёшься в истерике. Тебе будет казаться, что так же, как и меня, тебя поливают крутым кипятком; будет казаться, что так же, как и с меня, с тебя, живой, сдирают кожу. Но в день прибытия катера ты не ослушаешься. Цепь надломится. Ты освободишь лодыжку. Ты поцелуешь меня в запёкшиеся губы, поцелуешь мой раскалённый лоб, все по очереди костяшки пальцев. Я улыбнусь тебе и оттолкну тебя. Укажу на притаившийся грузным висельником на крючке в углу двери́ тулуп и похожие на угги мамонта дутики-внедорожники под лавкой. Ты вытрешь слёзы, оденешься, накинешь на плечо вещь-мешок с термосом, сухарями, банкой тушняка и шилом и, не оглядываясь, покинешь меня и проклятую хату. 

Пройдёт мучительных три часа. Когда Он войдёт, я рассмеюсь ему в лицо. Откуда только возьмутся силы? Но я буду хохотать. Хрипеть, как победитель.

Он озвереет и вновь, но в разы жёстче, изобьёт меня. 

Он истыкает мне пах филейным ножом. Он вскроет мне артерии. После чего осуществит то, что под похотливое улюлюканье вельмож едва не сотворил с Лино́ брат короля. 

Он трахнет меня. Вертелом. Но я не почувствую прелести близости. К моменту проникновенья я уже истеку кровью, потеря будет смертельной. Я буду в агонии, и этот акт станет финальным.