От мамы у Ади шизофрения, от папы имя, ему всегда нравилась опера.
Аде нельзя дома пить, материться, слушать громкую музыку, даже Верди.
Нельзя водить мужчин с претензией на личное.
Адин папа не любит претензий, а секс держит в папке «Необязательное».
Аде можно принимать препараты и соблюдать режим.
Но Адя знает, что миром правит любовь. Не карантин.
Поэтому она пьет, водит и слушает.
И один раз даже увлеклась, доказывая папе свой статус.
Поставила ему фингал под глазом.
Папа вызвал полицию, и Адю увезли, но быстро выпустили.
У Ади дочь, которая старается общаться с ней только по телефону и только по необходимости.
Она говорит, что по Аде плачет дом престарело-шизофренической терпимости.
Но Адя знает, что миром правит любовь. Не истерика.
Поэтому она посылает дочь нежно, по-матерински, чтобы не травмировать дочерней психики.
Старается обойтись без критики.
К Аде ходит ее одноклассник, красивый и молчаливый.
Он иногда что-то с кем-то решает по телефону, возит Адю на машине по ночному городу, угощает коньяком и трахает, вспоминая ее косу до попы и не доставшуюся ему девственность.
Он тогда даже заплакал, но давно ей простил.
И сейчас прощает чужой запах.
Адя улыбается мне гнилыми зубами, излучая нежность, машет рукой с обгрызенными ногтями, трясет седыми засаленными кудрями и говорит: «Ну, я ему рабыня что ли? Я тогда так и сказала, да».
Адя всегда знала, что миром правит любовь. Не чувство долга.
У Ади ненормальная мама и строгий папа.
От мамы у Ади шизофрения, от папы имя, ему всегда нравилась опера.
Аде нельзя дома пить, материться, слушать громкую музыку, даже Верди.
Нельзя водить мужчин с претензией на личное.
Адин папа не любит претензий, а секс держит в папке «Необязательное».
Аде можно принимать препараты и соблюдать режим.
Но Адя знает, что миром правит любовь. Не карантин.
Поэтому она пьет, водит и слушает.
И один раз даже увлеклась, доказывая папе свой статус.
Поставила ему фингал под глазом.
Папа вызвал полицию, и Адю увезли, но быстро выпустили.
У Ади дочь, которая старается общаться с ней только по телефону и только по необходимости.
Она говорит, что по Аде плачет дом престарело-шизофренической терпимости.
Но Адя знает, что миром правит любовь. Не истерика.
Поэтому она посылает дочь нежно, по-матерински, чтобы не травмировать дочерней психики.
Старается обойтись без критики.
К Аде ходит ее одноклассник, красивый и молчаливый.
Он иногда что-то с кем-то решает по телефону, возит Адю на машине по ночному городу, угощает коньяком и трахает, вспоминая ее косу до попы и не доставшуюся ему девственность.
Он тогда даже заплакал, но давно ей простил.
И сейчас прощает чужой запах.
Адя улыбается мне гнилыми зубами, излучая нежность, машет рукой с обгрызенными ногтями, трясет седыми засаленными кудрями и говорит: «Ну, я ему рабыня что ли? Я тогда так и сказала, да».
Адя всегда знала, что миром правит любовь. Не чувство долга.
И я думаю, что Адя просто звезда.
Какой-то своей оперы.
Как и все мы, просто люди.