Из писем Софьи Андреевны супругу. Часть 3-я
Из писем Софьи Андреевны Толстой супругу (1886-1889 г). Москва.
1. Какой вид и дух у Миши Стаховича (Стахович, Михаил Александрович)? Для него этот поход пешком* - экзамен. Выдержит ли он и физически, и морально. В какой будет находиться крайности - веселья или мрачности? Спокоен и ровен он бывает реже всего; а Количка Ге (Ге, Николай Николаевич, сын художника Н. Н. Ге) - напротив.
* Лев Николаевич со Стаховичем и Ге отправились из Москвы в Ясную Поляну пешком.
(5 апреля 1886 г.)
2. Воздерживаюсь писать о цензуре, во мне кипит столько злобы, что я на всё готова, на самое крайнее, и вероятно только и кончится тем, что я прогорю этой злобой и ничего не сделаю.
(3-4 января 1887 г.)
3. …есть письма мало интересные: от Эсфири Фейнерман*, жалуется на судьбу и мужа; от неизвестной барыни целая тетрадь; от неизвестного Воеводина листов 20 и т. п.
*Софья Андреевна в своих воспоминаниях писала – «Сначала она терпеливо несла свою полную лишений жизнь с мужем... потом должна была уехать и изучать акушерство для хлеба насущного. Помню я, что она приезжала держать в Москву экзамен, а ее, как еврейку, выслал полицмейстер Власовский из Москвы. Я поехала просить оставить жену Фейнермана на три дня для экзаменов. Он грубо отказал. Я рассердилась и сказала ему: «вы думаете, что я не сумею спрятать в Москве эту женщину?». Я действительно ее спрятала и она выдержала экзамены».
… свадьба Саши (брат Софьи Андреевны, тот, который стрелялся с Писаревым из-за своей первой супруги. См.письмо от 21 октября 1884 г.) смутительна. Она будет завтра. Почему-то Саша просил Столыпина, Аркадия Дмитрича (отец премьера Столыпина), быть посажёным отцом. Свадьба незаконная, в казармах, и просить корпусного командира в отцы посажёные! Вот, что я называю бестактно.
(10 января 1887 г.)
4. Вчера вечером обвенчали брата Сашу в казармах. Всё было по форме и нарядно. Столыпин был очень великолепен для свадьбы. Я с ним познакомилась и представила ему Гришу (племянник Льва Николаевича) и с обычной своей нахальностью пристала к нему, чтоб он дал ответ, можно ли надеяться? Он всё отвиливал, говорил, что зависит от начальника штаба, что надежды мало; но, в конце концов, я так пристала, что он велел Грише приходить сегодня к нему, а завтра к начальнику штаба. Доверие Гриша своей персоной внушить не может. Он слишком робок и не умеет держать себя.
(12 января 1887 г.)
5. Сидела я в гостиной и изредка вставала полюбоваться чудными цветами, которые мне прислал Миша Стахович. Сирень, ландыши, незабудки, нарциссы, гиацинты и другие, — всё в серебряной корзинке.
(4 апреля 1887 г.)
6. Ты пишешь о том, что хотел бы проехать к Хилкову (Князь Д. А. Хилков. Подарил свое имение крестьянам села Павловки, исповедывал «свободное» христианство) - я это случайно сказала при Маше Свербеевой; а она говорит, что вчера еще говорила о нем с его тёткой, и та рассказывала, что Хилков ушел куда-то странствовать, ходить, как она выразилась... У самого Хилкова крестьянка, которую он зовет женой; но так как он духоборец, то церкви и брака он не признает.
(11 апреля 1887 г.)
7. Получила твое довольно длинное письмо, и удивилась, что тёмные люди тебя и там нашли. О брате Сытина писал в нашу контору Иван Дмитриевич, чтоб ему отнюдь не давать ни книг, ни денег; что он подделал под брата два фальшивых векселя и пьянствует и развратничает (подлинные его слова). Иван Дмитриевич Сытин в отчаянии, не знает, видно, что с ним делать, и спровадил его. А куда всей этой дряни деваться, к тебе их и гонят. Порядочные люди все или при деле, или при семьях живут. Ты опять скажешь, что я сержусь; а я не сержусь, но у меня, к несчастью моему, грубо здравый взгляд на людей, и я не могу не видеть, как ты, то, что есть. У тебя в голове и воображении типы, а не люди. И ты людей, дополняя недостатки и отбрасывая неподходящее — всех подводишь под эти типы, одухотворяя и идеализируя их. А в жизни это совсем не так, и я людей сужу и вижу в жизни.
У нас в саду тоже зазеленело, дети весь день бегают. Сегодня и Фомич (лакей), и повар Семён, все качались на досках и веселились, как в деревне.
А сегодня почти и не обедала. Надо было просмотреть, так ли сделали поправки в моей корректуре, и посланный ждал, пока я работала; все обедали, а я после поела, да и есть не хочется от усталости. Утро провела в Государственном и Купеческом банке. Болит под ложечкой, спина, всё плакать хочется. Хотя бы я умерла скорей! Работать надоело, а остановить пущенную машину нет возможности. Сломается машина и поневоле работа станет, или привезут другую машину, и опять пошла!
(14 апреля 1887 г.)
8. Была я сегодня на выставке с Машей и малышами. Много не нового, как например, сцены (genre) Маковского и леса́ Шишкина, которые очень хороши, но всё однообразно. Есть один пейзаж Волкова «Тишина». Право, не будь он продан, кажется сделала бы глупость и купила его. Чудо, как хорош! Смотрела бы на него в неспокойные минуты, и так тишина бы эта и входила в душу. Большие картины — Боярыня Морозова, Старшины перед государем; отличается эта последняя картина красотою и яркостью цветов. Большой свет и красивое сопоставление красок; но лица без одухотворения — одна плоть.
Перед картиной Поленова «Грешница» я в нерешительности и недоумении. «Дурно» - никак нельзя сказать, скорее «хорошо», но холодно действует, ничего не говорит ни одна фигура. Сидит Христос (профиль Черткова), рыжеватый, глядит на грешницу, которую держат двое. Толпа людей. Лица все выдуманные и неговорящие; всякое отдельно - хорошо, но что же? Так и хочется их оживить; - это не люди, не страсти, не жизнь - это только картина. В этом отношении «Морозова» много выше и лучше.
Есть чудесные портреты — Гаршин Репина, удивительно хорош. Хорош Плещеев - Ярошенки, кажется; и очень хорош, его же, Щедрин, больной, характерный и злой. «Крестный ход» Прянишникова - плохо, а «Охота (его) на медведя» - маленькая, но превосходная картина. Снег так сделан, что точно только выпал. И мягкие, пушистые следы идущего навстречу стреляющим охотникам медведя.
(15 апреля 1887 г.)
9. Григорий (слуга) наш совсем запил и пропал сегодня с утра. Не сдобровать ему здоровьем, он страшно кашлял, и лицо его, у пьяного, просто страшно.
(22 октября 1887 г.)
10. Какая глупость вегетарианство, когда сравнишь человека с природой и животным. Ведь птица уничтожает же червяка, а лисица - зайца, а волк всех, кто попадется. И ведь это по закону природы и, стало быть, бога. Почему же человек не должен?
(19 апреля 1888 г.)
11. Сегодня наняла гувернёра, он через неделю уж поступит... Какой - не поймешь: молодой, белокурый, скромный, французской Швейцарии, знает по-немецки, по-латыни и гречески. Ужасно охотно поступает к нам. Что-то будет!
…продолжай беречься и есть куриный суп, а не щи.
(29 апреля 1888 г.)
12. Очень плохо идет мое кормление, милый друг. Одна грудь до того разболелась, что после всякого кормления я вся в поту, и чуть ли не истерика готова сделаться, и невозможно от слёз удержаться. Какие адские боли и как всё в мире устроено не натурально! Таня увидала случайно, каково мне кормить, и с каким-то ожесточением стала твердить: «надо взять кормилицу». Но я еще не думаю о кормилице и молю бога о терпении. Молока мало, у ребёнка такие худенькие ножки, и он весь - и личико, и всё тельце худенькое, и мне уж его жалко! на этот раз стало жалко раньше 6 недель, бывало после. Это уж старческая слабость и нежность к маленькому и беспомощному.
Лёва вчера меня спрашивает: «Мама́, вы счастливы?» Я очень удивилась, не нашлась сначала, а потом говорю: «Да, я себя считаю счастливой». А он говорит: «Отчего же у вас вид мученический?»
(1 мая 1888 г.)
13. Помни, что чистота для гигиены необходима, и не ходи, пожалуйста, грязный, в белье грязном. У тебя в Ясной оставались ситцевые рубашки, белый и драповый халаты, белые блузы и проч. Нашел ли ты всё это?
(4 мая 1888 г.)
14. …я эти дни встревожена письмами — доносами из Самары и Ясной о пьянстве, нечестности, беспорядках и тому подобных неприятностях на прикащиков.
(26 марта 1889 г.)
15. Сегодня Таня ходила к Сурикову (художник Василий Иванович Суриков); нашла его очень мрачным и изменившимся. Он ничего не работает, всё читает св. книги и тоскует (Суриков в то время горевал по умершей жене). Говорит: «вот, как в горе, все меня забыли; никто никогда и не заглянет, всё один».
Какое твое письмо безнадежное по взгляду на людей и на Россию! Но ты прав, совсем прав; ведь я не даром, хоть и полушутя, последнее время всё говорю: «Я больна своей нелюбовью ко всему русскому». А это не нелюбовь… ты всегда старательно обходил вопрос о семейных обязанностях; но право, если б не эти обязанности, которые я не выдумываю, а всем существом ощущаю, - я посвятила бы себя на служение благу, т. е. на то, чтоб, как ты говоришь, не игнорировать бы несчастья низших классов, а старалась бы помочь, насколько умела. Но я не могу дать вырости негодяями и необразованными детям, данным мне богом, во имя блага чуждых мне людей. Может быть к старости исполню свою заветную мечту.
(28 марта 1889 г.)
16. Кабы ты меня в жизни меньше поучал, меньше игнорировал и больше любил, — насколько я была бы лучше!
(31 марта 1889 г.)
17. В прошлом году я родила, шить не могла, и дети доносили последние платья, а Андрюша очень вырос. Искала кому отдать и не нашла; искала в дом работницу, и тоже не нашла. И вот жизни духовной никакой нет, а спина и руки от работы болят, и эта работа, как бывало фотография, что больше шьешь, то больше втягиваешься.
(6 апреля 1889 г.)
18. Сегодня перебирала твои книги и вещи, и огорчилась, что ты всё новое взял, - блузы, панталоны, - всё что я только сшила, а старое оставил. Верно будешь работать и всё перепортишь. Новое всегда хорошо надевать чистое после грязной работы.
(9 мая 1889 г.)