С Первомаем, товарищи!
Тот Первомай я помню до сих пор. Отдельные детали память не сохранила, но в целом картина каждый раз в этот день встает перед глазами. Это был первый праздник на свободе после армии. Два года армейской жизни сильно искажают картину мира – первые полгода тебя пиздят «старики» неизвестно почему, типа «так заведено». Вторые полгода ты уже перестаешь удивляться, что над тобой измываются и пиздят. Потом наступает твоя очередь пиздить тех, кто призвался позже.
Как-то так получилось, что наш призыв пиздить никого не хотел, мы много пили, по ночам таскались по садам и огородам Венгрии в поисках, чего поесть, отсиживали на гауптвахте за эти «преступления», снова пили и снова таскались. За это армия дала мне «путевку в жизнь» – направление в МГУ, которое по блату сделал мне прапорщик Ртищев в обход армейского начальства. Спасибо тебе, прапорщик Ртищев!
Студенческая жизнь в Москве открывала «широкие перспективы». Здесь кроме армейских алюминиевых ложек с дырою, были ножи и вилки, здесь не было ранних подъемов, не было «дисциплины», устава и прочего армейского дерьма. Здесь были девушки и тебя ежедневно не пичкали бромом, чтобы у тебя «не стояло». Пичкали, иначе содержать двести половозрелых юнцов в одном помещении казармы было бы затруднительно. После двух лет в армейском концлагере учеба в МГУ была праздником. А тут еще весна и Первое мая.
Общага опустела, студенты разъехались по домам. Не помню, почему я остался. Пользуясь этим, Виталик, которому кафедра поручила махать флажком членам Политбюро на трибуне мавзолея, перепоручил это дело мне. Сам Виталик убыл домой в свой Луганск. Перед отъездом Виталик меня предупредил, что моя фамилия «в списке на проход», что нужно взять с собой паспорт, что «сбор колонны МГУ строго в семь утра на Тверской у памятника какому-то хую». Мы тогда еще плохо знали Москву и не подозревали, что разных хуев на улице Горького стоит предостаточно и это может затруднить поиск пресловутой колонны.
Накануне Первого мая занятий не было, и я решил оторваться в единственном месте, которое я знал к тому времени в столице. Это был «пивной бар с креветками» в начале Нового Арбата, который показал мне «знаток Москвы» и сокурсник Юра Баранов. Юра был родом из подмосковного Чехова и раньше с родителями приезжал в столицу за колбасой и сыром. В баре к креветкам подавали огромные кувшины пива и можно было сидеть до самого закрытия. Я и сидел. Сначала один, потом с девушкой. Назову ее условно Олей, поскольку по прошествии лет настоящего имени ее я не помню. Мы пили пиво и весело болтали до самого закрытия. Оля оказалась смешливой оторвой, и, главное, не прочь была составить компанию и хорошенько поддать. За болтовней я забыл о долге перед Виталиком, перед МГУ, советским народом и членами его Политбюро, которым следовало махать на Красной площади утром первого числа. Скажу заранее, что я упустил единственный случай, упустил свой шанс увидеть этих членов, многие из которых вскоре нашли последний приют в земле рядом с мавзолеем, на котором они тогда торчали.
Бар закрылся, и Оля предложила продолжить у нее дома. Точно не помню, где она жила, кажется, это была Балашиха, поскольку ехали мы с Курского вокзала куда-то в строну области. У Оли была своя комната, где мы продолжали наше веселье. В какой-то момент Оля отлучилась, кажется, в ванную комнату. А дальше – провал.
Очнулся я утром на кровати, в одежде. Поняв, что облажался я намерился тихонько свалить пока было не поздно. Оли в комнате не было, я соскользнул с кровати, тихонечко приоткрыл дверь, высунул голову в коридор и… попал.
В кухне за столом сидели родители Оли. Удивительно приятные люди. Время-то было советское, знаете ли, и увидев поутру неумытого парня, выходящего из спальни дочери, ну, я не знаю… реакция могла быть самой разнообразной вплоть до мордобоя и спускания с лестницы. Но родители оказались людьми интеллигентными и пригласили гостя за праздничный стол.
О, какая же мука тут началась. Меня мучало похмелье, меня мучал стыд, меня мучала мама расспросами про МГУ, куда Оля намеревалась поступать, меня мучал папа расспросами про армию. Я краснел, обливался потом и поджимал пальцы в носках. Ну, вы понимаете. Даже не знаю, как я вытерпел это застолье. Наскоро чмокнув Олю в щеку, я предложил встретится вечером «на Курском вокзале у туалетов». Если вокзал еще можно как-то объяснить, то туалеты… не знаю. Как можно встречаться у туалетов?
Уже не помню, как я нашел станцию, но только в электричке я вспомнил о долге. За окнами что-то зеленело, цвела черемуха, кажется. Времени было в обрез, но я бы успел. Успел, если бы накануне захватил с собой паспорт. Паспорт остался в общаге. Крюк до общаги на Мичуринском проспекте ломал всю композицию. Можно было уже не спешить. Но опозорившись накануне я все-таки доскакал до общежития, схватил паспорт и помчался к хуям на Тверской.
Увы, колонна МГУ меня не дождалась. Вообще никто не дождался, даже Политбюро. Старые пердуны свалили, оставив Красную площадь в лопнувших шариках, брошенных флажках, красных бантах и прочем мусоре. Бродя среди этого разнообразия, я придумывал сотни оправдательных причин, чтобы загладить вину перед Виталиком.
Прошло уже почти пятьдесят лет с того Первомая. Потом были другие, не менее удивительные. Однажды, жаря шашлык, мы чуть не спалили заповедный лес. В другой раз… Впрочем…
Вот за окном идет дождь, шумит, опадая, черемуха. Выросли дети. Четверть века я сам живу в той самой Балашихе. И с какого рожна вместо завтрака я вдруг уселся писать воспоминания? Время упущено, Виталика больше нет, оправдываться больше не нужно. Но что-то мучительно жжет каждый раз в этот день.
С Первомаем, товарищи!
