Дом Шибуши Сайджэ
И в этом океане, в его толще, сквозь которую проходит свет, разбиваясь на множества лучей — дрейфует во взвеси шкаф. Мне почему-то важно складывать записки в этот шкаф. Не всегда сразу его нахожу, иногда в его поисках провожу так много времени, что забываю, что искала или зачем его искала; иногда испытываю удовлетворение от того, что он есть, что это не плод воображения. Нередко испытываю стыд, даже просто подумав о нем. Когда мне нечего туда добавить, я достаю оттуда случайно выхваченные бутылки, хорошо запечатанные и никем более не видимые. Внимательно разглядываю их на просвет, некоторые взбалтываю, чтобы было лучше видно, проверяю, плотно ли подогнаны крышки, ставлю бутылки на место, закрываю дверцы шкафа. Отплывая, оборачиваюсь («скажи ей, чтобы не оборачивалась! Нельзя оглядываться!») несколько раз, чтобы убедиться и запомнить, что он есть.
1.
Шибуши Сайджэ непременно нужно было найти три коробки, пустую деревянную катушку, широкую ленту, ленту поуже и самую узенькую, две стеклянные бутылки с вытянутыми горлышками, зелёную и синюю, чтобы они пригодились Джьэджьэ там. Шибуши Сайджэ вошла в отделение приёмного покоя, но совершенно не помнила, как она туда добралась. За стойкой сидели две медсестры в синих халатах и шапочках: одна — худая вытянутая, другая — маленькая круглая. Ни на что не надеясь (а куда ей было ещё идти, времени в обрез и сил нет), Шибуши Сайджэ выдохнула:
— У вас есть набор для уходящих?
— Откуда у нас! Сами знаете, что сейчас делается. Для своих не найти, не то что вот так, — отрезала вытянутая.
— Что же делать, — Шибуши Сайджэ застыла на месте, куда теперь бежать, не успеть ничего.
Вторая, посмотрев на Шибуши Сайджэ, локтем поддела вытянутую:
— Ну дай ты ей, видишь же..
— «Дай!» А потом где возьму, а? — и ворча стала искать в нижнем, самом большом, ящике стола.
Шибуши Сайджэ, не веря своим глазам, стояла не шелохнувшись. Тем временем первая медсестра открыла большую коробку:
— Эта самая большая, внутри ещё две, ленточки тоже там, вот бутылки.
— А катушка?
— Катушка под лентами.
Бутылки по форме были те, что нужно, но сделаны были из толстого бесцветного стекла — выбирать не приходилось, других не было.
— Девочки, спасибо большое! Даже не знаю, что бы делала, если бы не вы! Сколько с меня?
— Четыре девятьсот.
— Сейчас, сейчас, — но денег не было ни в сумке, ни в карманах пальто, ни в карманах брюк. Забыла, оставила. — Девочки, прошу, пусть здесь побудут, сейчас принесу, я быстро, тут рядом.
Шибуши Сайджэ побежала домой, в сумке зазвонил телефон, она ответила на ходу:
— Да, да, я уже почти все нашла, скоро принесу, Джьэджьэ, держись.
— Да мне что, я жду. Ты где вообще?
— Была в приемном покое, сейчас домой за деньгами, потом опять туда, я нашла все, даже две бутылки, толко они не те, нет ни синей, ни зелёной, но попробую в центр..
— Да пусть их, эти бутылки, это неважно. Ты где?
— Через пять минут буду дома, а знаешь, я уже от дома такси закажу, оттуда в приемный, потом в центр заеду, вдруг там будут, и привезу тебе.
— Да не надо в центр!
— Ладно, где-то полчаса.
— Ну какие полчаса? Нет тут полчаса.
— На такси я быстро. Ты, главное, никуда не уходи! Тебя не пустят без коробок и ленточек! А второй попытки не дадут, вот и будешь маяться. Лу тебе плед передаёт, захвачу дома.
— Да, дождусь. Лу дозвониться не могу, никому не могу, только тебе, пусть даже не смеет сюда смотреть. Слышишь? Передай, что все нормально, не нужен тут плед, мне уже не холодно.
2.
Я дома, у меня гости, тепло и приглушенный свет. На улице поздняя осень, сумерки, мокрый асфальт и деревья с последними листьями, упорно болтающимися на ветру. Совсем скоро и их не останется, а самые стойкие так и покоричневеют и скукожатся на своих черенках.
Вижу в окно, что кто-то идет, вглядываюсь и понимаю, что это Джьэджьэ проходит мимо моего дома. Выбегаю, в чем была, чтобы остановить ее. Окликаю. Она идет ко мне лицом, но не видит меня. И я снова зову, громко, отрывисто:
— Джьэджьэ!
Она фокусирует свой взгляд на мне, ее глаза наливаются слезами, я подхожу и обнимаю ее крепко. Джьэджьэ молча обнимает меня в ответ, я глажу ее по спине, повторяя, убаюкиваю ее:
— Джьэджьуш, все пройдет, все обязательно пройдет, всегда проходит, не может длиться вечно, это точно пройдет, закончится навсегда.
Она кивает. Уже почти два года, но пока не проходит. Я продолжаю обнимать и гладить ее, и шептать, а что я еще могу сделать:
— Зайдем, пожалуйста, — тяну ее за руку, дома тоже знают. — Пожалуйста, зайдем.
Она качает головой, отрывается от меня и бредет дальше. Я вижу, как она уходит, и не могу ничем помочь. Гости кричат мне что-то в окно, а я не могу отвернуться.
3.
Я не слышала, как звонил телефон, но почему-то подношу его к уху и тут же раздаётся:
— Шибуши! — этот голос я не слышала очень давно, но не спутаю ни с чьим другим.
— Джьэджьэ! Где ты?
— Я вернулась.
— Ты уже здесь? — не можешь не плакать — плачь беззвучно.
— Да, я здесь, в Тимур-Халга
Я дышу через рот, чтобы мой голос звучал ровно, без всхлипываний, это может ее расстроить:
— Ты уже вернулась из Тимур-Халга?
— Да, уже вернулась.
— Ты дома, да?
— Я в Тимур-Халга. Все нормально, слышишь? Все нормально, я вернулась.