Диптих (часть 3)

После второй встречи я решил Любу не искать и не ждать, когда ее «увидимся» сбудется, как сон с четверга на пятницу. 

Я вспоминал взгляд Любы — не теплый, не участливый, а раскладывающий на молекулы-атомы. Мне не хотелось быть бестолковой зверушкой, из достоинств которой было только умение выполнять пару трюков. 

Мне хотелось быть талантливым и манким, как спелая груша для ос. И вообще-то я таким и был. На меня обращали внимание чудесные девушки из танцевальной тусовки. Они были точны, у них были откликающиеся тела и горящие глаза. Мы занимались любовью под мою любимую музыку, и вообще-то все было замечательно. Кроме одного — каждый раз я вспоминал танцующие плечи Любы под своими ладонями, и на ее фоне все ощущались как музыканты, отстающие на полтакта. Между мною и девушками стояли их ожидания, влюбленность в образ, имеющий со мной мало сходства. Они даже сексом занимались не со мной, а с придуманным ими Родионом. Это ощущалось как крошечный зазор между нами, который я никак не мог преодолеть. Когда Люба обняла меня, этого продуваемого сквозняком пространства не было. И уж точно никто не мог зажечь мне ухо своим дыханием. 

Тем временем, пока я разбивал девичьи сердца, Толик нашел для нашей команды мецената. Мецената звали Павлом Игоревичем, когда-то он танцевал брейк на школьных дискотеках и потому считал себя частью танцевального движения. 

Павел Игоревич решил сделать из нас абсолютных чемпионов, чтобы в следующий раз мы, простые русские хип-хоперы, поднялись на первое место международного чемпионата, обогнав американцев и китайцев. 

Человеком он был прогрессивным, поэтому использовал современные методики, взятые отовсюду — из американских мюзикловых школ, из театральных школ и духовных учений. 

В наш репетиционный зал он приводил выписанных из заграниц мастеров осознанного движения, учителей по заполнению харизмой сцены и даже шаманов с экстатическими танцами. 

Они все хвалили меня, а я внутренне торжествовал и снобировал, потому что все они танцевали хуже меня и Любы. При этом я, вспоминая ее слова, смотрел и слушал — вдруг среди них был мой дед с гантелями, замаскированный под шамана. 

Благодаря Павлу Игоревичу я встретил Любу в третий раз. Меценат наш, щедрая душа, пригласил всю команду к себе на домашнюю вечеринку в Барвиху. То, что вечеринка называлась домашней, выглядело милым преуменьшением. Вечеринка была дворцовой, версальской — перед огромным домом, дышащим скандинавской прохладцей, был разбит не менее огромный парк с прудами и беседками. Гостей было человек пятьдесят, и наша команда дала им концерт из трех номеров, откатанных на днях города. Сцена для выступлений тоже поместилась в этом гигантском парке. 

Все наши во главе с Толиком отправились пить коктейли и знакомиться с гостями, а я пошел бродить по парку, по-есенински трогая руками редкие сорта деревьев. 

Любу я нашел в одной из беседок, потому что пошел на странный звук лесозаготовки. 

Перед беседкой стоял Василий в черном кимоно с красивой зеленой накидкой и рубил катаной бамбуковые заросли вокруг прудика. Дела у него шли плохо, бамбук некрасиво ломался, а красивых срезов было не видать. 

Это все я осознал только потом, потому что тогда смотрел только на Любу. Она отрастила волосы до плеч, лицо уже не выглядело таким широким, хотя плевать мне хотелось на ширину лица, фигуру и прочие несущественные признаки. Это была Люба, и я был вынужден себя остановить, чтобы не побежать к ней и жаловаться, жаловаться на то, как мне было без нее плохо, серо и пресно. 

Люба, увидев меня, встала. 

— Василий, — сказала она, опережая традиционный вопрос. — Это Родион, коллега-сослуживец. Ты, конечно же, помнишь его. 

Откуда-то из можжевельников вышли три телохранителя. Василий вяло махнул им рукой, отправляя обратно, и спрятал катану в ножны. 

— Да как ты нас находишь-то везде? — спросил он с тоской в голосе. 

— У птиц в клювах есть магнитные частицы, которые помогают им лететь на Север, а у меня такие же в правой руке. Рука меня на Любовь и выводит, — сказал я и добавил. — Мы же все-таки коллеги. 

— Василий, ты иди, пожалуйста, — ласково сказала Люба. — Да и катана уже затупилась. 

Мы сидели с Любой на деревянном помосте, доходящем до середины прудика. В нем плавали карпы кои, периодически высовывающие пятнистые рыла, чтобы глотнуть воздуха. 

Вечерело, от воды шла прохлада, и я увидел, что руки Любы покрылись мурашками. Я снял с себя пиджак и аккуратно накинул на нее. 

— Красиво, — сказал я, делая рукой полукруг, описывающий парк вокруг, закат и порубленный бамбук. 

— Красиво, — согласилась Люба. — Только у нас с тобой разная красота. Ты чувствуешь сердцебиение, потому что рядом с тобой женщина, которая тебе нравится. Ты воспринимаешь оттенки заката, как нежность в оттенках персикового и абрикосового. Для тебя красота — это проекция эмоций на окружающий мир. 

— А для тебя что такое красота? — спросил я. 

— Для меня закат — это рассеяние Рэлея, красота закона физики. Это упражнение для моих цветовых колбочек, способных различать множество различных оттенков. Не как у птиц, конечно, но тоже ничего. Но самое главное, что я испытываю радость от того, что я не обязана интерпретировать весь вечер с карпами и закатами, как красоту. 

Я легонько тронул Любу за щеку, чтобы она повернулась ко мне, и поцеловал ее. 

Не знаю, как описать то, что я прожил. Наверное, это то, как целовать ступени храма, к которому ты, как паломник, шел пять лет. Или, подобно старому мореходу, целовать ветер, который после месяца штиля наполнил паруса. С Любой не работали никакие мои старые модели, связанные с эротикой. 

Люба отвернулась и, нагнувшись, пощекотала спинку золотисто-белого карпа. 

— Знаешь, что такое секс для таких, как я? Это только прикосновения, ощущение упругости или мягкости, скольжение волос, наблюдение за тем, как реагирует гормональная система. Нет мыслей из разряда «я — объект желания», есть просто волны нервных импульсов, сокращения мышц, химические всплески. 

— Никаких чудес, — сказал я. — Это очень грустно. У тебя не будет гореть ухо, когда в него кто-то подует. 

— Это вовсе не грустно. Это удивительно. Как удивительно то, что в хаотичной Вселенной появились конгломераты материи, осознающей самое себя. Я — это чудо, которое я свидетельствую каждый миг. Ты — это чудо. Два сознания, вступающие в контакт и делающие друг друга осязаемыми, настоящими. 

Мне не хотелось быть жалким, поэтому я проглотил и «Люба, давай жить вместе», и «Люба, я не знаю, что мне делать, потому что только с тобой я вижу мир, как птица с тысячей колбочек в блестящих глазах», и «Люба, ты отравила меня и испоганила жизнь». 

Люба поднялась и потянула за руку меня. Она прижалась ко мне, и я слушал, как бьется ее сердце, как мерно ходят легкие. Издалека звучала музыка. Даже не музыка, а глухие биты, и мы раскачивались с ней, как два пенсионера на социальных танцах в парке «Сокольники». 

Справа от нас что-то шлепнуло по воде. Василий на этот раз рубил не бамбук, а карпов кои, оказавшихся у берега в пределах досягаемости. 

— Хватит! — гаркнула Люба. — Они жутко дорогие. И нежные. 

— Я поговорю с твоим коллегой, — неожиданно спокойно сказал Василий, вытирая катану о широкий рукав кимоно. — Ты сама не своя после встреч с ним, это мешает работе. 

— Не заруби его, — строго сказала Люба. — Зарубишь, я от тебя уйду. К Павлу Игоревичу, например. 

— Не зарублю, — процедил Василий. — Сказал же — просто поговорю. 

— Прощай, — услышал я в спину, когда меня уводила телохранительная тройка — двое меня держали под руки, а третий дышал в затылок. 

Говорить со мной Василий собрался в одной из комнат дома, в который мы попали в обход зоны гуляний — через незаметную дверь под раскидистой ивой. 

Комната была тихая, музыки не было слышно вообще. 

Судя по всему, это была курительная, потому что в шкафах за витринами лежали сотни сигар, а на низком столике лежали крошечные гильотинки для обрезки сигарных поп. 

— Вставай на колени и клади правую руку на стол, — приказал мне Василий. — Жгут, антисептик и бинты для культи мы приготовили, так что не переживай. 

Я заморгал. От ирреальности происходящего я никак не мог сообразить, что происходит. 

— Ааааааа, — сказал я. — Вы решили, что я серьезно сказал про руку? Что в ладони у меня магнитные частицы, которые помогают находить Любу? Нет, я шутил. Мы каждый раз встречаемся случайно. У меня нет ее контактов, я постараюсь сделать все, чтобы таких случайностей больше не было. И вообще, вы обещали Любе меня не рубить. 

Я говорил торопливо, страх вытапливал из меня крупные капли пота, стекающие по шее. Вытереть их я не мог, потому что телохранители продолжали крепко меня держать. 

Василий раскачивался с пяток на носки, положив руку на катану. Выглядел он до нелепости ужасающе. 

— Никогда не верь словам, которые человек говорит при виде оружия. Кроме того, я обещал Любе тебя не зарубить. Руку рубить можно. Люба тоже могла бы поточнее выразиться. 

Телохранители пнули меня под коленки, и я рухнул перед столиком. Один из них заставил меня лечь на столик и вытянуть вперед правую руку. Я повернул голову, ощущая щекой прохладное гладкое дерево и посмотрел на Василия. 

Тело вдруг сделалось легким и воздушным. Чудилось, что меня как будто тянет вверх тот самый магнит в НЛО, который засасывает коров с нив и полей. И только телохранители спасают меня от страшной судьбы. 

— Хорошо, — сказал я. — Рубите, если вы совсем ебанутый. Боюсь только, что вы и тут не справитесь. Кость-то покрепче бамбука будет. И еще хочу добавить. Люба ходит в мире слепых и кривых уродов. Среди них вы — самый потешный. Я ей понравился, если можно так сказать, только потому, что у меня одна нога прямая. И слюни не текут. 

Я закрыл глаза и приготовился прожить боль, с которой я еще не встречался. Этот криворукий самурай с одного удара точно не справится, а значит — будет мочалить. Возможно, думал я, память о Любе поможет пережить мне агонию просто как интенсивную энергию, как мощный хор бьющих тревогу нервных окончаний. 

Нет, Люба не ворвалась в комнату. Не сказала холодно: «Василий, ты мне это прекращай. Катану совсем затупишь, Азуми будет ругаться». 

Немыслимо медленно текло ожидание, а потом я почувствовал, что рука перестала давить мне на затылок. 

Я поднял голову. 

Василий засунул катану в ножны с самым приятным на свете звуком. 

— Уважаю, — сказал он. — Не испугался, а я — да. Подумал, что много крови будет, а я все-таки в гостях. Но Любу тебе и вправду лучше больше не встречать. 

Поднявшись, я увидел в одном из кресел бинты и резиновый жгут. 

 

Я вышел из дома и присел на кресло, стоящее прямо напротив кадки с бонсаем. Крошечная кривая сосна, которую подрезали много десятков лет, стояла у огромного валуна, возвышающегося над сосной, как гора. 

Мне вспомнилась картина из альбома с японской живописью. Там тоже была сосна, растворенная туманом, и тоже была гора. 

— Иди ты к черту, Люба, — пробормотал я. — Когда красиво, тогда красиво.