Диптих (часть 2)

2.

С Любой я познакомился в две тысячи третьем году в клубе «Манхэттен». Туда я приходил один, чтобы испить живой воды эклектичных музыкальных вкусов владельцев клуба. Там можно было услышать все, что угодно — от советской классики до бристольской андеграунд-сцены. 

Явление Любы народу по масштабу и смысловому наполнению было картинным, александроивановским. Я сидел на втором этаже с видом на танцующих. На переднем плане были нелепые зеленолицые юноши, приматообразные мужички с могучими шеями, втянутыми в плечи, и девчушки, двигающиеся экономно, чтобы не расплескать женского достоинства и не вспотеть.

Люба шла от противоположной для меня стены, и я, как пойнтер, с носом, направленным на нее, застыл уже из-за ее походки. Сколько людей заваливают стопы то наружу, то внутрь. Сколько несчастных обладателей сколиозов, лордозов и прочих извивов позвоночника, несут себя, сместив центр тяжести, что всегда видно тренированному глазу. 

Она же двигалась идеально сбалансированная, как эталонная модель самолета в клубе авиамоделирования, которым я занимался в детстве. С развернутыми плечами, без всяких подпрыжек и микроподволакиваний ног. И вместе с этим она не выглядела зажатой, все в ее движениях было живым. 

Когда Люба начала танцевать, люди вокруг нее раздвинулись и замедлились. Если вы думаете, что все происходящее начало напоминать явление танцевальной звезды, когда невероятно красивая девушка под световым дождем исполняет перфоманс имени технического эротизма, то вы ошибаетесь. Вообще-то Люба по своей конституции природой задумывалась для выполнения тяжелых сельскохозяйственных работ с одной лишь разницей — судя по росту, в детстве ей хватало белка. Стрижена она была коротко, что тоже не придавало женственности. И люди замерли потому, что танцевала Люда неконвенциально. Она могла замереть, включившись только на сильной доле, она не хотела быть красивой — ей просто хотелось двигаться в музыку, проживая ее скорее внутри. 

В детстве я был изгнан из трех танцевальных кружков. Дело в том, что мне постоянно приходилось страдать от несовершенства других учеников. У музыкантов свой абсолютный слух, а у танцоров — свой. Меня физически корчило, когда я видел непопадание в ритм или когда хореографы ставили неуместный, как мне казалось, рисунок движений для трека. 

Я топал ногами и валялся на полу, обхватив коленки руками. Успокоился я только после того, как попал в группу к Толику, который чувствовал связь музыки и тела почти так же, как и я. И учеников себе выбирал таких же. 

Люба же была не почти такая же, как я, а совсем как я. 

Спустившись с балкона, который служил моим наблюдательным пунктом, я прошел к Любе и составил ей скромную компанию. Я то закрывал глаза, попадая в тело, реагирующее на музыку, то открывал — и видел другую форму того же чувства. Я был мягче, Люба — жестче, но мы были двумя горошинками, выкатившимися из одного терпсихорического стручка. 

Рядом кто-то сопел. В очередной раз открыв глаза, я увидел, что рядом с нами толкается высокий мужик в черном пиджаке с накладными плечами и широченных штанах до щиколоток. Судя по всему, он имитировал формы какого-то боевого искусства, постоянно выкидывая вперед руку с воображаемым мечом. 

— Люба! — закричал он, перекрывая меланхоличный трип-хоп. — Все, я устал! 

Он подошел к моей обретенной горошинке и взял ее за руку. 

— Пошли с нами, — неслышно сказала Люба, оборачиваясь ко мне. Я все понял и пошел. 

В вип-комнате «Манхэттена» я еще не был. Там была стеклянная стена, как в американских комнатах для допросов — прозрачная со стороны сидевших в ней, и темная со стороны танцпола. Музыка доносилась сквозь стекло приглушенно, как и вспышки светотехники. 

— Это кто? — спросил у Любы мужик, когда я опустился в одно из гигантских плюшевых кресел. 

— Коллега, — ответила Люба, которую я наконец-то смог рассмотреть во всех подробностях.

Смуглое широкое лицо, короткие брови и почти бесцветные губы. Она совсем не была похожа на спутницу богатого мужчины. Я почти решил, что она — его телохранитель, но в комнате было еще трое мужчин. Вот они-то точно были из воинского сословия. 

Мужик явно хотел что-то уточнить, но промолчал, наткнувшись на взгляд Любы. Вот глаза у нее были, что надо. Светло-зеленые, чистые, как крыжовник под солнцем. 

— Так ты, Вася, устал? — спросила Люба. 

— Устал, — подтвердил Василий. — Я буду править катану. А вы тут беседуйте с коллегой, я мешать не стану. 

Василий поднял руки ладонями вверх и наклонил голову. 

Один из телохранителей почтительно положил на ладони длинный сверток. 

В холщовом свертке действительно оказалась катана. Василий осторожно вытащил ее из деревянных лаковых ножен и положил на колени. 

— Хоноки, — сказал он, обращаясь ко мне. — Уруси. Это я про саю. 

Я посмотрел на Любу. 

— Магнолия, — перевела она. — Лак. Это он про ножны. 

— Подумать только, — среагировал я, как мог. — Магнолия! Какой необычный выбор материала. 

— Совершенно обычный, — снисходительно сказал Василий. — Вы просто не разбираетесь. 

Казалось, что он, увидев мою ножневую неосведомленность, быстро успокоился. Василию подали шкатулку, в которой оказался набор точильных камней.
Он долго перебирал камни, проводя по каждому подушечкой большого пальца, потом определился и принялся круговыми движениями проходиться вдоль режущей кромки. 

Беседа не клеилась. Василий точил, а мы с Любой смотрели на фигуры танцующих людей за стеклом. 

— Вася, — наконец сказала Люба. — Ты портишь коллекционную вещь. Сам же знаешь, что потом придет Азуми и будет ругаться. Иди домой, ты уже натанцевался. 

— Будет ругаться, — сник Василий. — Он уже грозился отобрать у меня камни. Я просто занервничал немного, ты меня редко с коллегами знакомишь. А вы тут посидите, да?
Люба кивнула так веско, что я, уже собравшийся потихоньку уходить, поглубже задвинулся в кресло. 

Печальный Василий с оруженосцами покинули комнату, и мы остались с Любой одни. 

— Где танцуешь? — спросила она.  —Любитель или профи? 

— В команде состою, — сказал я. — Наверное, профи. На днях города выступаем, на корпоративах, по клубам ездим. Скоро вот на командный чемпионат поедем. В Париж. 

— Ты не профи, — констатировала Люба. — Ты любитель, потому что нет в тебе заученных забитых форм. 

И я с ней полностью согласился. 

В ту нашу встречу мы больше не разговаривали, мы танцевали в пустой вип-комнате — каждый свое. Люба танцевала, даже сидя в кресле. Я видел, как подрагивают ее мышцы, пропускающие сквозь себя ток музыки. Я клал руки ей на плечи и чувствовал, как в них рождаются и уходят движения. Как взрываются в ней биты — синхронизированные точно, как атомные часы. Мне хотелось прижаться к ней всем телом и слушать музыку через нее. Это не имело ничего общего с сексуальным влечением, но это не меньше потрясало. 

— Увидимся, — сказала мне Люба на прощание и ушла, не оставив телефона. 

Я пытался ее найти, выспрашивая о ней и Василии работников клуба, но те разводили руками. Я даже ходил на форумы любителей японского оружия, чтобы узнать что-то о сердитом Азуми, специалисте по катанам, но и там ничего не нашел.
Так что я оставил все попытки и просто жил, вспоминая Любу добрым, а порой и недобрым словом. Одно только обнадеживало — она сказала, что мы еще увидимся. 

Следующая наша встреча случилась в Париже — не на том чемпионате, о котором я тогда говорил Любе, а через пару лет. 

У меня был свободный день после того, как мы прошли в полуфинал. Все отсыпались, а я гулял. За столиком крошечного уличного кафе неподалеку от Латинского квартала сначала я заметил Василия. За вторым столиком сидели трое его телохранителей, рассматривающие прохожих с нарочито расслабленным видом. 

На Василии были белые шорты до колен и накинутая на футболку рубашка без пуговиц, стилизованная под кимоно. Рубашка была с принтом, цитирующим волны Хокусая, и на каждом пенном гребне балансировали крошечные серфингисты. 

Я почувствовал себя таким же серфингистом, которого вот-вот накроет хокусайская волна. Любы я не видел, но тело уже знало — она где-то рядом. 

Пока я стоял, пытаясь понять, что делать дальше, Люба вышла из подъезда того дома, у которого располагалось кафе. 

На этот раз она показалась мне чуть поменьше, чем я запомнил ее в полутьме клуба. Хотя, возможно, это я возмужал за последние несколько лет. 

На ней был летний, цвета желтка, комбинезон без рукавов, который подчеркивал смуглость ее лица и рук. 

— Земляческий привет! — поприветствовала она меня без всякого удивления. — Присаживайся, выпьем кофе. 

Я подошел и пожал руку не только Василию, но и телохранителям. Любу мне очень хотелось обнять, но она уже успела сесть в плетеное кресло и подняла руку, приглашая официанта. 

— Это кто? — уже по традиции спросил Василий у Любы. — Коллега? 

— Все так, — ответила Люба. — Сослуживец Родион. Я не предупредила, но мы с ним сейчас пойдем гулять и обсуждать профессиональные дела. 

— А я его помню, — мрачно сказал Василий. — Танцевал с тобой. 

Он искоса посмотрел на меня и нервно задвигал рукой по коленке, как будто в ней был точильный камень. 

— Мои коллеги то танцуют, то поют, — сказала Люба. — Талантливые ребята. 

Мы молча шли по узким улочкам, пока не вышли на набережную Сены. 

— Постоим тут, посмотрим на бульонную водичку, — сказала Люба, прижимаясь к нагретому солнцу парапету. 

— Почему ты представила меня Родионом? — спросил я. 

— А ты не Родион? 

— Родион, — ответил я. — Но я тебе своего имени не говорил. 

— Ткнула пальцем в небо, — лениво сказала Люба. — Прикинула, что у тебя должно быть довольно редкое и при этом известное имя. Похож ты на Родиона, если убрать за скобки философские размышления о праве на убийство старушек. 

— И часто ты так угадываешь? 

Люба еле заметно пожала плечами. 

— Часто. Я этим у Василия и занимаюсь. Угадываю, что на самом деле имел в виду бизнес-партнер, когда сказал: «Мы договорились, осталось утрясти пару деталей». Даю брачные советы, потому что Василий любит жениться. Помогаю принимать трудные решения. Одним словом — консильери. 

— Василий — мафиози? — довольно глупо уточнил я. 

— Как можно! Василий — честный бизнесмен, идущий по заросшей тропе жизни и всматривающийся при помощи меня в сокрытое в листве, — возмутилась Люба. — Это я просто прощупывала твой словарный запас и общую эрудицию, чтобы общаться было проще. 

— А как ты начала всматриваться в сокрытое? Ты тренировалась как-то или просто такая родилась? 

— Я, когда к бабушке на лето в деревню приезжала, с дедом одним общалась. Мне скучно было, вот бабушка и отправляла меня к соседу. Потому что у него библиотека огромная, проигрыватель с коллекцией пластинок. Он через наушники музыку слушал. Знаешь, такие огромные, советские, черные с серебристыми нашлепками. Дед в них был похож на радиста, принимающего зашифрованные сообщения. Полюбился мне этот дед, мы с ним книги обсуждали и музыку всякую. Никакой снисходительности ко мне, только уважение человека к человеку. И я у него как-то спросила: «Как мне стать такой, как ты?». Он и отвечает: «Пойдем, я тебе кое-что покажу». Наушники с меня снимает, а мы Пинк Флойд как раз слушали, и за руку отводит в спаленку. 

Люба замолчала, с трудом сглотнув, и потерла глаза. 

— Врешь! Спаленкой решила меня смутить, — с удовольствием сказал я. — Насквозь фальшивый жест, пауза эта нарочитая. 

— Не вру. Был и дед в наушниках, и в спаленку он меня водил, у него там коврик для зарядки был и гантели. Сказал, что начинать нужно с крепости тела, а там уже и крепость духа подтянется. Никаких откровений, никакой сакральной мудрости. Просто я была умная и цепкая. Читала все, что было под рукой, слушала то, что мне говорили. А еще некрасивая, так что это меня уберегло от соблазнов тратить время на шуршание камыша. 

Она спокойно посмотрела на меня, и я не нашелся, что ей ответить. Разубеждений она точно не ждала. 

— Еще мне было скучно с большинством людей. Все думают, что скука — это какая-то недобрая рассеянность, но в самом деле, когда тебе почти все неинтересны, ты просто освобождаешься от эмоций. Можешь смотреть и не впадать в нужду от когнитивных искажений. 

— А что тебе интересно? 

— Просто смотреть. Понимать. Делать предположения и порой угадывать, — ответила Люба. 

Я почувствовал, что к нам кто-то подходит, и обернулся. Один из тройки телохранителей виновато развел руками. 

— Пора, Любовь Георгиевна, — сказал он. — Василий ждет. 

— Ты смотри, не оторвались от хвоста беснующегося ревнивца, — проворчала Люба. — Увидимся, Родион. 

Она обняла меня и зачем-то подула в ухо. 

Я присел у парапета и наблюдал, как они уходят. Ухо горело, как будто в дыхании Любы был концентрированный заряд фотонов-бомбардировщиков. 

На том чемпионате мы заняли третье место.