Диптих (часть 1)

1. 

Чтобы понять человека, Сэссю мысленно подбирал кисти для его изображения. 

С Мори Рансю он так и не определился. Что взять в первую очередь? Любимую кисть из хвоста ласки для самых тонких деталей? Жесткую, упругую — для того, чему следует быть проявленным из пустоты. Кисть из смеси шерсти лисы и барсука? Для ярких широких штрихов. Олень? Коза? 

Сэссю перебирал кисти уже в пятый раз — по количеству их встреч. Шестой не будет, пора было уже делать выбор.

Они сидели друг напротив друга, разделенные очагом с котлом. 

— Как мастера ближе к закату жизни, — заметив взгляд Сэссю, обращенный на дубовые угли, сказал Рансю. — Дыма мало, жара много. 

Сэссю оценил то, что Рансю не стал добавлять уточнение «как мы», оставив его непрозвучавшим. 

Его гость был не просто старшим мечником клана Мори, он был главным советником даймё. 

Возможно, его ученики сказал бы, что они с Рансю похожи. Оба сухие, небольшого роста, как братья-погодки, состарившиеся рядом друг с другом. Схожие, как чашки из-под рук одного гончара. 

Вот только клейма на донышке разные. 

Дождавшись, когда звук закипающей воды станет подобен шуму ветра в соснах, Сэссю снял котел с огня. Зачерпнув бамбуковой ложкой чайный порошок, Сэссю понял, что последний разговор будет долгим — рука отмерила чай с горкой. 

— У тебя есть все, что нужно художнику-монаху. После того, как ты вернулся из земли Канто, даймё клана Оути взял тебя под покровительство. Он поселил тебя в храме, который переименовал в твою честь. Сделал для тебя мастерскую, снабдил лучшей бумагой и тушью. 

Рансю замолчал, не мешая Сэссю взбивать венчиком чай. Пена поднималась над ободком чаши, как облако над горой. 

С коротким поклоном Рансю принял чашку. Тихонько звякнул, коснувшийся глиняного пола вакидзаси, короткий меч, висевший на поясе. Катану гость оставил при входе в хижину в знак насмешливого уважения, дважды притворившись. Как будто хижина — это храм, а вакидзаси — не орудие убийства. 

Отпив первый глоток горького чая, Сэссю медленно опустил чашку рядом с собой. 

— У тебя необычный способ вести переговоры, — сказал он. — На первых двух встречах ты обсуждал мои работы. На третьей — попросил разрешения медитировать вместе со мной. В четвертую — помогал мне таскать дрова от самого подножия. И вот, наконец, пятая встреча. Ты говоришь о том, что у меня все есть, а мой покровитель — достойный человек. Неужели я, сам того не заметив, уже попал в Западный рай, где все души равны между собой и безмятежны, а ты — никто иной, как бодхисаттва Амида Нёрай?

Рансю с видимым удовольствием рассмеялся, показав крепкие, сияющие молочной белизной зубы. И вправду райские зубы, положенные всем обитателям земли Амиды. Сам Сэссю такими похвастаться не мог. 

— Увы, — отсмеявшись, сказал Рансю. — Мы все еще в человеческом мире, а я — скромный посланник клана Мори. Ты не торопишься сразу рисовать, а я не тороплюсь сразу переходить к делу. Мне требовалось время для понимания, что клан может тебе предложить. 

— И ты понял? 

Рансю посмотрел на бамбуковую ширму, защищающую хижину от ветра. Сквозь узкие щели между рейками в хижину проникали полосы закатного света, окрашивающие клубы пара и дыхания в розовый. 

— Думаю, что понял. По заказу своего даймё ты расписываешь ширмы и свитки для послов из земли Канто. Для страны, чьи художники прошлого были величайшими мастерами школы Сун. Ты ездил туда учиться, но вернулся разочарованным. Прав ли я?

Сэссю поднялся и взял со столика, стоящего в углу под нависающей скальной крышей хижины, свиток бумаги. Сел, подставив пятки под ягодицы, положил на колени поднос и угольком из очага быстро набросал узнаваемый сюжет: силуэты гор, пагоду у подножия, пушистые сосны на склонах. 

— Хорошо ли это? — спросил он. 

— Хорошо, — ответил Рансю. — Твердая рука, гармония, радость узнавания, как при встрече со старым другом, которого видел сотню раз и надеешься, что увидишь его снова. 

Смяв эскиз, Сэссю бросил его на тлеющие угли. 

— Стал ли рисунок сейчас лучше? 

Рансю покачал головой. 

— Никогда не стоит забывать, с кем ты имеешь дело. Вы, монахи, любите задавать вопросы не для того, чтобы получить ответ. Все для того, чтобы увидеть, как меняется человек, который ищет не ответы, а просвет между ними. Но я все-таки отвечу. Рисунок этот и не должен был существовать. Это копия со старых работ, а потому он бессмысленен, хоть и хорош в плане рисования. 

Сэссю ненадолго прикрыл глаза. 

— Мои учителя из Канто не думали так. Они бесконечно повторяли работы старых мастеров Сун, добиваясь совершенства в технике. Учиться у них — это все равно, что учиться у ребенка, научившегося уверенно держать в руках палочки. Так что да, ты видишь многое, когда сказал, что я разочаровался в них. 

Рансю одним глотком допил остывший чай. 

— А вот тут я с тобой не соглашусь. Я был прав, но я не вижу многое. Напротив, чем дольше я живу, тем меньше деталей я замечаю. Люди перестали казаться мне разными, как это было в молодости. Сейчас я смотрю только на характер, а он мало у кого есть. Из десятков учеников, которые приходят ко мне учиться мечному делу, я различаю одного-двух. По их движениям, по тому, как они впервые берут бамбуковую палку в руку, я уже знаю, что из них выйдет толк. Все остальные сливаются в одну безликую скачущую толпу. Позволь мне пояснить. Те свитки и ширмы, которые ты рисуешь для послов Канто, полны мелких подробностей — складки гор, хвоя, листва, рябь на озере. Это тоже копии, заигрывания с их вкусами, дань традиции мастеров Сун. Послы в восторге, торговля клана Оути с Канто процветает в том числе и благодаря тебе. Но я осведомлен, что именно ты рисуешь в последнее время для храма. Например, тот свиток, который висит на южной стене зала для медитаций. Голая сосна, как праматерь всех сосен, выступает из тумана, а над ней не конкретная гора во всех подробностях, а воплощение всех вершин на свете. Это лучшее, что я видел. Я был сосной и был горой. И был пустотой между ними. Ты постиг суть и смог передать ее. Ты видишь то же, что и я. Только настоящее, а не его копии. 

— Это была хорошая речь. Она бы понравилась моему первому наставнику. 

Сэссю встал и снова подошел к столику. На каменную плиту с желобком он высыпал из кожаного мешочка сажу, отдающую сосновой смолой, не спеша добавил несколько капель клея и резко пахнущего камфорного масла. Круговыми движениями он принялся перетирать будущую тушь плоским камнем, удобно лежащим в руке. 

— Я рисую только в мастерской, — продолжил он, не оборачиваясь к Рансю. — В эту хижину я поднимаюсь только для того, чтобы смотреть и медитировать. Мне не нужно запоминать, как выглядят ветки сосны или какой на ней рисунок коры. Мне нет нужды отмечать, какой силуэт у ближайшего скального выступа. Я просто смотрю до тех пор, пока во мне не остается ни малейшего представления о том, что я наблюдал. Ни памяти, ни мыслей вроде: «Это дерево похоже на мою бабушку — та так же склоняла голову, когда играла со мной». Тогда я спускаюсь вниз и рисую то, что остается за пределами всех моих человеческих представлений. Это дзенский способ. Сейчас я свидетельствую твой рассказ. Если убрать из него все, на что я могу откликаться, как человек — твои заверения в том, что мы похожи, твое восхищение и понимание меня- останется вот что. Клану Мори нужно, чтобы я больше не помогал своему даймё в торговле с Канто. Клану Мори нужно, чтобы я перешел к ним. Мне тоже дадут все, что нужно. Новый храм и учеников. Лучшую бумагу и лучшую тушь, которая, кстати, мне не нужна, потому что я сам ее делаю. У меня будет право рисовать только то, что хочу. Без парадных ширм и золота, которыми украшаются свитки для послов. Мне окажут уважение, как мастеру. Я больше не стану платить за покровительство, рисуя то, что, как ты полагаешь, мне уже претит. А еще я буду жив. 

Сэссю замолчал. Мерный шорох камня, растираюшего тушь, заполнил хижину. 

Рансю смотрел на Сэссю, рука которого двигалась так бережно, как будто он качал младенца. Все вокруг него было предельно ясным даже в полутьме хижины — очаг с остывающими углями, темный котел с щербинками на краях, стены, выдолбленные из скалы. Рансю размеренно вдыхал и выдыхал холодный воздух, наблюдая за тем, как теплое дыхание растворяется над очагом. 

— И какой твой ответ на мой незаданный вопрос? — не без сожаления нарушил тишину Рансю. 

— Нет, — повернувшись, ответил Сэссю. — Я не перейду в клан Мори. Но спасибо за оказанную мне честь. Я знаю, что помимо соображений разумности это предложение — в том числе и признательность сделанному мною. Позволь мне закончить с тушью, и мы выйдем наружу. Хочу еще раз взглянуть на небо. 

Рансю поклонился так низко, как это можно было сделать, сидя. 

Когда они вышли из хижины, край солнца, опустившегося за горы, еще окрашивало облака в оранжевый. 

— Клан Мори сметет Оути. Рано или поздно, — сказал Рансю, поднимая с валуна катану. 

— Возможно, — сказал Сэссю. 

Он поднял руку с зажатыми в щепоть пальцами, как будто в них была невидимая кисть, а потом почесал ими нос. 

— Не думай о том, что убить монаха — это плохая карма. Посмотри на свою катану: если ты думаешь: «Я убиваю» — ты уже в аду. Если меч движется сам — это просто ветер, срезающий лист. 

— Умно, — рассмеялся Рансю, вкладывая катану за шелковый шнур, обхватывающий талию. — Однако я не стану лишать тебя жизни, в этом нет нужды. Мне кажется, что я все-таки кое-что понял. Ты уже не будешь рисовать для послов Канто. Именно это я и скажу своему даймё. Добавлю, что я облеку себя позором, если ты нарисуешь хоть одну ширму или свиток с копией того, что уже рисовал для них. Ты знаешь, что это будет для меня означать. Спасибо за встречи. 

Он явно хотел еще что-то добавить, но промолчал. 

Сэссю улыбнулся, посмотрев в глаза Рансю. 

— Прощай, — мягко сказал он. — Я еще тут постою, пока совсем не стемнеет. 

Он сложил руки у груди и проводил взглядом легко шагающего Рансю. 

На следующее утро Сэссю приступил к очередному заказу даймё Оути, предназначенного для подарка новым послам Канто. 

Он любовно вырисовывал контуры крыш пагод, складки гор, крошечные лодочки, плывущие по озеру. Все эти детали были нужны только для огромного неба, раскинувшегося над ними, между ними, сквозь них. 

Сэссю рисовал, как рисовал всегда — с того самого момента, когда он привязал себя к храмовому столбу, протестуя против настоятеля, не разрешающего тратить слишком много времени на неподобающие для послушника вещи. Он вел рукой по бумаге и думал о том, что теперь точно знает, какую кисть он использовал бы для Рансю — самую мягкую, из пуха с груди цапли.