Котеночек, ч. 1
В день ее восемнадцатилетия я надралась до зеленых чертей.
Хотя бы не в одиночку. С бывшим одноклассником Вовочкой Петровым. Он мой ум, честь, совесть, правая рука и советчик по особо важным вопросам.
— Ну ты, мать, даешь, — он слизывал соль с тыльной стороны ладони, откусывал огромным ртом от целого лайма и только потом брал стакан с текилой, — Седина в бороду, бес в ребро?
— Какая седина? Мы же с тобой ровесники, а тебе тридцать только в мае. Или в апреле? — язык у меня уже заплетался, — И не в ребро. Могу я себе позволить обычный интерес?
— В июле, дубина! Позволить можешь. Еще полгода назад могла, возраст согласия есть и ладушки. Или краля твоя не согласная? — Вовочка мерзко заржал.
— Урод. Делишься с тобой, делишься, а ты как всегда, — махнула я рукой и чуть не сшибла бутылку со стола, — Что ты там себе уже навоображал? Просто немного увлеклась.
— Не обижайся. Фотку лучше покажи. Может, и я немного увлекусь.
Фото у меня было. Зашла я за учебниками, а там групповая фотосессия. Марина, с которой я занималась практикой речи перед ЕГЭ, запрыгала: «Пожалуйста-пожалуйста, давайте с нами». Вот и вышли на снимке Оленька, восемь ее девочек, я и краса моя ненаглядная.
— Эта? — Вовочка безошибочно ткнул во второй ряд.
— Эта, — текила, заходившая до этого мягко, обожгла мне горло.
Кто идет учиться на факультет иностранных языков провинциального педагогического вуза? Мажористая золотая молодежь — английский язык, середина на половину — немецкий, и скромные, милые барышни, половина из окрестных деревень — к нам на кафедру романской филологии. В этом году вообще набрали только одну группу. Муштровать их всегда поручали Оленьке — с ней я тоже училась вместе.
У Оленьки полтора метра роста, нежный завиток кудрей натурального блонда, незабудкового цвета глаза и жесткий нрав энтузиаста-эсэсовца, обожающего свою работу. Пот, кровь, часы в лингафонном кабинете. Зато к концу первого курса у нее начинали бегло говорить по-французски даже самые неспособные девочки.
Мне всегда доставался четвертый — тертые уже, циничные и взрослые. Свои в доску. Глазу не на ком отдохнуть. То ли дело Оленькины курочки: пугливые, прилежные, в глазах всегда слезы, даже у самых стойких.
— Знаешь что, мать? — лижущий соль Вовочка напоминал пьяного лося.
Фото он все еще не выпускал из рук.
— Что?
— Котеночек этот ясноглазый на завтрак тебя съест и не подавится, вот что.
Мой Петров всегда четко видел суть.
В начале октября Оленька привела ко мне своих курочек на теорграмматику: их устрашить, мне показать, что месяц всего прошел, а у нее все по струнке. Они и в кабинет заходили чинно, парами, взгляд вниз, голосочки тихие, только пелеринок белых на тонких шейках не хватало и книксенов не делали. Расселись бесшумно, готовые внимать. У меня зубы свело от их унылого вида, а Оленька довольна, лучится своим садистским кайфом. Так и лучилась, пока дверь не открылась снова.
Спросить, чей ребенок, было бы, конечно, хамством, но уж очень хотелось. Ясноглазый котеночек выглядел и правда потерявшимся, но быстро открыл рот, извинился на чистом французском за опоздание, поспешил на свободное место, и неловко зацепился лямкой рюкзака за ручку. Из незастегнутого кармана вылетели два чупа-чупса и покатились к доске.
— Я палочки собираю, — пояснила она, глядя на меня снизу вверх, будто я спрашивала, что делают леденцы на полу моей аудитории, — Потому что они одинаковые.
Одинаковые палочки от чупа-чупсов. Мои даже ухом не повели, курочки заперешептывались, а Оленька ласково, как мать родная, процедила:
— Аня, займи, пожалуйста, последнюю парту и сиди тихо.
Через пять минут Аня чуть не сгрохотала вниз -— она раскачивалась на стуле. Курочки тихо ахали, бледная от гнева Оленька улыбалась, как палач с Гревской площади. Ничуть не смутившийся котеночек теперь сидел ровно, выпрямив спину, сложив руки на столе. Ее большие, на пол-лица глаза, снова смотрели на меня — прямо и открыто, словно чего-то ожидая.
— Поговорим сегодня о языковой норме и вариативности.
Вечером я заехала купить что-нибудь на ужин. На кассе рука сама собой потянулась за яблочным чупа-чупсом.
Алаверды случился через неделю. Теперь за последней партой сидела я — Оленька позвала меня на практическую фонетику. Девочки читали наизусть стихи, несколько четверостиший Превера. Выходили к доске, как в первом классе, и с выражением декламировали. Неплохо в целом, особенно для начала года, но еще работать и работать. Оленька в благодушном настроении кивала в такт, поправляла и артикулировала. Потом настала Анина очередь.
Я ожидала очередной выходки, но она медленно, словно сомневаясь, что вообще стоит это делать, вышла из-за парты и встала подальше от преподавательского стола. Рассказывала Аня очень тихо и уже на второй строчке сбилась.
— С начала! — у нежной на вид Оленьки была глотка гренадера, я сама вздрагивала каждый раз, когда она отдавала команды.
Повисла тишина. Аня молчала. Губы закушены, руки сцеплены в замок так сильно, что под пальцами на коже проступают белые пятна — испуганный ребенок, не привыкший, что на него орут.
— Dans un pot de fer des grenades, dans un pot de terre une fleur, — ее голос зазвучал громче, с мягким, прелестно неправильным выговором со слегка редуцированными гласными, который можно услышать где-нибудь в четырнадцатом парижском округе, а не в нашем университете.
Позже за чаем на кафедре я расспросила Оленьку об Ане.
— Ничего особенного, — с непонятным раздражением ответила она, — Мутная девица, ленивая и наглая. Себе на уме. У нас долго не задержится — вылетит в первую же сессию, я обещаю.
Первый раз за двенадцать лет нашего знакомства я смотрела на нее, как непроходимую, безнадежную дуру.
Факультет у нас огромный, но каждый день я встречала мое Фигаро то тут, то там. Иногда одну, чаще в компании ее одногруппниц. Стайка смешливых курочек сбивалась в кружок и хихикала над какими-то Аниными шуточками. Пока я размышляла, как же мне устроить наше знакомство, зверёчек прибежал к ловцу сам.
Курить на факультете было запрещено. В большом женском туалете об этом сообщала специальная табличка, но обычно ее не было видно за клубами дыма.
Аня влетела внутрь, хлопнув дверью так, что косяк чуть не треснул.
— Можно мне сигарету? — спросила она, забыв поздороваться.
— Тебе нельзя, — обычно я делилась со студентками, — Почему не на занятии?
— Выгнали, — ответила она, помахав тонкой тетрадкой.
— Олень... Ольга Сергеевна? — я впервые стояла к ней так близко.
Аня кивнула. Пахло от нее кока-колой и шоколадом.
— Ты плохо себя вела? А в тетради что?
— Диктант.
— Я посмотрю?
Вся тетрадь была исписана красивым почерком — буковка к буковке, ни одной выбившейся строчки. Мечта перфекциониста, если б не размашистые алые перечеркивания и гневные реплики — в оценивании Оленька никогда не сдерживала педагогических порывов. Я пробежалась глазами по тексту. Ни одной ошибки в трудных местах, и дурацкие описки в самых простых — Оленька посчитала каждую и влепила кол. С минусом.
— Я бы поставила четыре, — сказала я, — И выпорола за невнимательность.
— Мне же не шесть лет.
— А сколько? — я затушила сигарету о пепельницу.
— Восемнадцать. Ну почти. Через два месяца будет.
Нализавшийся Вовочка уже спал, положив голову на стол.
— Просыпайся, Владимир Николаевич, — попыталась растолкать я его, — У меня еще где-то водка была.
Вовочка жизнеутверждающе всхрапнул.
***
Оленька зверствовала.
— Полтора месяца до сессии, а у вас все еще рот нормально не открывается! — визжала она так, что в преподавательской было слышно, и стучала в исступлении учебником Поповой-Казаковой по столу. Мы все давно привыкли к половодьям ее чувств. В учебный процесс у нас вмешиваться не принято и уж тем более давать советы, но я в один из таких дней не выдержала.
— Громко у тебя сегодня было, — после заседания кафедры мы сидели в столовой, — Совсем слабая группа?
Оленька подняла свои незабудковые глаза, кривовато улыбнулась и вдруг разрыдалась.
— Господи, Оля! — такой реакции я совсем не ожидала, — Я же не осуждаю. Тебе всегда достается самая трудная и неблагодарная работа, а мы потом приходим на готовое.
— Нет, — Оленька помотала головой, туго свитые кудри запружинили, слезы закапали прямо в гороховый суп, — Просто все перестало работать. Они меня больше не боятся. Ты же знаешь, как всегда было. Держишь их в кулаке, пискнуть никто не смеет, не то что возникать. Пока три шкуры с них не сдерешь, толку не будет. А сейчас что?
— Что?
Оленька икнула, вытащила из сумки носовой платок и пудреницу.
— Ничего! Понимаешь? — она аккуратно вытерла под глазами и стала возить пуховкой по лицу, — Я приезжаю, подхожу к аудитории, а они болтают как ни в чем не бывало. Смеются!
Звучала она, как сумасшедшая, но это просто надо было знать Оленьку. Ее неистребимая привычка опаздывать минимум на полчаса служила дополнительным методом воздействия: запуганные донельзя девочки так себя накручивали в ожидании, что к ее приезду действительно походили на полудохлых куриц.
— Смеются они! Потому что эта звезда то байки им травит, то анекдоты рассказывает, и потом вместо работы одни смешочки: хихихи, хахаха! Палец им покажет, они хохочут. Что это за влияние вообще? Дергает их за веревочки, а они и рады.
Я не стала спрашивать, что за звезда, и так было понятно.
— Оля, ну какое влияние? Дети просто резвятся.
— Я тебе скажу какое, — Оленька зло скомкала салфетку и бросила ее в тарелку с едой, к которой даже не прикоснулась, — Они «Анну Каренину» читают с ее подачи. А потом на переменах обсуждают.
— Почему именно Каренину?
— Потому что она ее в школе не читала, и ей интересно!
— Не понимаю...
Я действительно почти ничего не поняла из сбивчивых Оленькиных выкриков, но к любопытству и интересу, которые я носила в себе последние пару недель, добавилось восхищение — довести нашу мымру до слез требовало немалого таланта.
Я снова столкнулась с Аней уже на следующий день. Она подпирала стену возле аудитории, хотя практика речи у первого курса была в разгаре — Оленькин голос хорошо слышался из-за дверей.
— Опять выгнали? — сочувственно поинтересовалась я, — За что в этот раз?
— За папу.
— Отойдем, чтобы никому не мешать, расскажешь, что не так с папой.
Мы расположились на деревянных сиденьях в ближайшей рекреации.
— Папа вернулся с работы пьяный,
— И?
— Весь Ватикан в шоке.
— Ты рассказала на занятии анекдот? — постаралась строго спросить я.
— Я рассказала рассказ. Нам задавали — про пап. Мой был про Папу Римского. Ольга Сергеевна не говорила, что нельзя.
— Ольга Сергеевна жаловалась на тебя.
— Она всегда на кого-то жалуется.
— Говорит, ты срываешь занятия — шутишь, а потом девочки долго не могут успокоиться.
— Это от страха. Я когда чего-то очень боюсь, всегда несу всякий бред, просто не заткнуться. Но я вообще ссыкло.
— Кто?
— Я пугливая, как суслик.
— Пугливый суслик, значит. А с Анной Карениной что?
— С ней все хорошо. Я читаю сейчас. Это такой «Секс в большом городе» только для совсем взрослых и в другую эпоху. Девочкам тоже захотелось.
— Может, ты все таки попробуешь быть паинькой на занятиях?
— Нет, — она снова смотрела на меня тем прямым, ожидающим взглядом.
Мне хотелось всего: погладить ее по щеке, позвать в кино, на выставку или просто на прогулку, удочерить, купить ей все чупа-чупсы в мире, собрание сочинений Льва Толстого и фарфоровую куклу. Сказать так же прямо, что еще немного, и я совсем потеряю контроль, трезвую голову, а заодно и работу, потому что все мои мысли в последнее время только о ней.
— Ладно.
Аня отвернулась к окну. Шел снег.
Следующую неделю мы почти не виделись. Если раньше я натыкалась на нее на каждом углу, то сейчас она будто предугадывала мое появление и растворялась в толпе или на лестнице за секунду до встречи. Когда же мне выпадала удача оказаться рядом, мое «здравствуй» пролетало мимо ее ушей. Ясноглазый котеночек упорно меня игнорировал. Я же по вечерам вместе с сигаретами и красным вином покупала чупа-чупс. Чувствуя себя непереносимо глупо, я намеревалась остановиться на десятом.
Гром грянул через семь.
Факультет сотрясался от чрезвычайного происшествия — первый курс сорвал лекцию по современному русскому языку. Деканат и кафедры гудели. Бледная, заплаканная Екатерина Васильевна писала докладную записку, потрясенная то ли самим фактом, то ли тем, что это случилось первый раз за пятнадцать лет ее педагогического стажа.
Подробности мне рассказала сияющая Оленька.
Лекция была скучная, кто-то пустил по рядам записку с коротким рассказом о проблемах современного русского языка и его преподавателях в частности. На тихие смешки Екатерина Васильевна не обратила внимания. Время шло медленно, за первой запиской подтянулась вторая — короткая история обрастала красочными деталями, а смех становился все громче. На призывы соблюдать тишину никто не реагировал. Через полчаса и третьей части рассказа потоковая аудитория на сто пятьдесят человек рыдала от хохота — цепная реакция. Продолжать лекцию было невозможно. Все три записки к моменту разбирательств найдены не были, автор тоже.
Оленькино ликование я сначала списала на ее радость, что не одна она оказалась истеричкой, которая не может справиться с первокурсниками, но она затараторила возбужденно:
— Это точно моя звезда! Помнишь? В ее стиле выходка, только теперь аудитория больше и эффект громче. Теперь она еще до сессии вылетит, как миленькая!
Я нашла Аню в библиотеке.
— Это ты? — я не стала разводить церемонии, мне просто хотелось узнать правду.
— Вам какая разница?
— Большая.
— Такая большая, что потом снова скажете это свое «ладно»?
— Можно почитать? Я никому не скажу.
Аня достала из кармана рюкзака смятые бумажки. В трех действительно коротких частях изящно и язвительно была изложена вся суть учебника современного русского языка и отмечены некоторые методы преподавания Екатерины Васильевны.
На мое отчаянно сдерживаемое хрюканье обернулись все.
— Ребенок, — остатки смеха я, сотрясаясь, выхрюкивала уже в платок, делая вид, что на меня одновременно напали кашель, насморк и падучая, — Ребенок, ты гениален. Но так нельзя. Не делай этого, пожалуйста, больше. По крайней мере на лекциях.
— Я больше не буду, — сказал мне ясноглазый котеночек, и я ей поверила.
Следующей жертвой оказался историк. Он в отличии от Екатерины Васильевны не плакал и лицом не бледнел, а просто орал на весь деканат, что не намерен терпеть такое хамство за копейки, которые он тут получает, и пусть найдут другого дурака. Через полчаса его воплей, секретарь вывесила письмо декана о том, что еще одна сорванная лекция, и виновного обязательно найдут и сразу же отчислят.
В этот раз мне не хотелось ни читать, ни смеяться.