Дорогами Живого великорусского словаря

Надо зацеплять всякое знание,
 какое встретится на пути;
никак нельзя сказать вперёд,
что в жизни пригодится.
В. И. Даль

7 мая.

Закончили переход через Балканы. Сопротивления нет. Беседа с солдатами доставила мне обильные запасы новых слов. За переход исписал несколько тетрадей, второй мешок наполовину полон. Командир выделил верблюда. Покладистый. Теперь не нужно прибиваться к обозам или тащить все на себе.

***

Так-то я Батό, да — Бато. Мама говорила, имя мое — не простое, магнольское. Ба — значит владыка, То — путь. А Магнолия — страна пустынь и степей. Там я и родился.

— Эй, Примула!

Это кричит Кибар[1]. Его пригнали недавно. Потому он дразнится. Я не подниму даже голову.

— Примула! Или Орхидея, как тебя там? Гляди, людишки угощают!

Я скосил глаз: у шатра толпились мои сородичи, а солдаты, на палках протягивали им нечто неизвестное: желтое, круглое, гладкое.

— Не хочешь, а Орхидея? Это вкуснее твоей морковки.

Тон Кибара был серьезен. Кажется, не врет.

— У них этой штуки всего чуть-чуть. Твои братья еще не раскусили, глянь, опасаются. Не знают, что теряют.

— Я — Бато. Я родился в Магнолии.

— Ах, да, перепутал! Магнолия!

Я не спеша пошел к толпе.

— Поторопись!

Запах был резковат, но приятен. Я, не мешкая, схватил угощение зубами: гладкая кожура лопнула, какой сочный!

Меня передернуло, из глаз брызнули слезы, я выплюнул эту штуку обратно, но это не помогло! Сок въелся! Зубы скрипели! Кислятина! Под дружный хохот людей, я мотал головой.

Кибар победоносно визжал от смеха. Но вот Ханын-тайша медленно поднялся на ноги, и тот замолк. Есть отчего. Ханын-тайшу боятся все. Прошлым летом он съел змею. И вернул себе жизнь. Ханын-тайшу уважают. Есть за что. Он тянет за собой пушку. Никто ее не сдвинул с места. Кибар хотел подойти, но заробел под взглядом вожака. Тюлю[2] хоть и сильны, но только в борьбе.

За скверный характер, Кибар и вовсе без поклажи. Да — без поклажи. Я вот везу молодого врача. Точнее его кульки. А Кибар стоит привязанный во время битвы. Плетется следом за нами при переброске. Кибара пригнали из логова врага и Ханын-тайша его не принял. Тюлю — другие. Да — другие. Кибар звучит суетливо.

***

21 мая.

Говорил сегодня с пожилым солдатом. Речь его изобилует пословицами, записал каждую. Если не собрать и не сберечь народных пословиц вовремя, то они, вытесняемые уровнем безразличности и бесцветности, стрижкою под гребенку... изникнут, как родники в засуху.

***

Солнце стоит высоко. Жара. Впереди громыхает битва. Мой врач ушел на рассвете.

Синие горы упираются в бездонное небо. Дым, крики и рокот пушек разрубают даль.

Мама говорила, в Магнолии тоже есть горы. Там они иные: то вздымаются холодной чернью в звонкое небо, то ниспадают к покрову степи. Степь — это как море, говорила мама, такая же величественная, только сухая. Я не помню ни гор, ни степи. Запомнил лишь воздух. Здесь он мокрый, тяжелый. Вдохнул и напился. В Магнолии — легкий, сухой, как шепот бабочки.

Улан кормится. Тире плачет. Их горбы обвисли за переход. Завтра им дадут новую ношу, старая прошлой ночью была разбита. Тире плачет, да — плачет. Вместе с ношей ушел в Чистый мир его друг — человек. Он был ракетчик.

Ханын-тайша возбраняет нам кормиться из рук людей. Возбраняет знаться с ними близко. Тире знался и потому сейчас плачет. Но Ханын-тайша не корит его. Он поет ему Черную песню.

Мне он тоже ее пел. Когда мама осталась по ту сторону гор.

***

11 июня.

Видел тысячу, другую раненых, которыми покрылось поле и которым на первую ночь ложем служила мать сыра земля, а кровом небо... Толкался и сам между ранеными и полутрупами, резал, перевязывал, вынимал пули; мотался взад и вперед, поколе, наконец, совершенное изнеможение не распростерло меня среди темной ночи рядом со страдальцами.

***

Вернулся. Третий день перевалил за полдень, и мой врач вернулся. Сел, изможденный в седло. Я везу его с кульками дальше.

— Поглядите на этот важный цветок!

Идти верблюду без поклажи — пасть ниже своего достоинства. Потому Кибар язвит.

— Почему у тебя такое странное имя, Магнолия?

— Я — Бато.

— Ты говорил — Магнолия.

— Я родился в Магнолии.

— Монголия, Бато. Ты родился в Монголии. — Мягкий низкий голос Ханын-тайши рассек наш разговор.

Я потупился. Кибар прыснул.

Травы в долине колыхались волнами от ветра. А мы рассекали их кораблями.

— А ты, Кибар, где твоя родина?

— Родина — это семья. — Кибар переменил голос. — У меня нет родины.

— Не говори так. Война закончится, и ты уйдешь к своим.

— Меня забрали от матери на Далманах, это далеко. Остальных разбили. Уцелел только я.

— Они все в Чистом мире, — вставил я, но Кибар молчал.

Молчал и Ханын-тайши.

— Скорей бы и мне тут сгинуть, — прошипел Кибар и ускорил шаг.

***

27 июня.

Здание госпиталя так велико, что в нем помещается 10 тысяч больных. Но то, как они размещаются и в каком положении находятся — другой вопрос... Первые дни нас душила перемежающаяся лихорадка. Сейчас понеслись подручные ее — изнурительные болезни и водянки. Половина врачей вымерла. Фельдшеров не стало вовсе, то есть при нескольких тысячах больных нет ни одного. Аптекарь один на весь госпиталь.

***

Я проснулся резко. Разлепил глаза. Свист, крики, выстрелы. Бивак был полон врагов! Все кишело: звенели сабли, дым слезил глаза, лошади ржали, бежали, падали. До меня донесся рев Ханын-тайши. Он сзывал всех в укрытие. Верблюды стягивались на его зов: кто-то бежал прямо через пушки, кто-то с краю обходил поле битвы. Я добрался до укрытия и увидел оттуда Кибара. Натянув веревку, он не мог сойти с места и молча глядел на меня.

Ханын-тайша сорвался с места и через несколько прыжков оказался рядом с Кибаром. Вожак навалился всем телом на столб, на который была накинута веревка. Кибар тоже тянул. Столб слегка накренился. Ханын-тайша навалился еще раз. Тщетно. Ноги мои рванулись с места. Я нетерпеливо метался между ними то толкая столб, то цепляясь за веревку зубами. Ханын-тайша рявкнул на меня. Навалился еще раз. Столб качнуло. Да!

Засвистели громче, прямо рядом. Размахивая саблями неслись враги. На нас.

— Şuna bakın! Bizzimtülü[3]!

Один из них ударом перерезал веревку и схватив ее, потащил. Кибар уперся. Ханын-тайша заревел и плюнул. Воин ударил саблей. Ханын-тайша упал.

— Ханын-тайша! — Закричал Кибар.

Но вожак молчал. Меня потянули за мурундук[4]. Хлестнули. Потащили вперед.

— Ханын-тайша! — Кричал Кибар. — Ханын-тайша!

Я не мог. Я молчал. Шел покорно за ними.

***

1 июля.

В военной суматохе пропал мой вьючный верблюд. Нам осталось два перехода до Адрианополя. Товарищ мой горевал о любимом кларнете своем, доставшемся туркам. И корил себя тем, что сложил свою поклажу на моего верблюда. А я осиротел с утратою своих записок: чемоданы с одежей не заботят нас. Все записи, тщательно записанные мной, драгоценные беседы с солдатами всех местностей широкой Руси — все это погибло!

*** 

Тут полно тюлю. Все они звучат суетливо. Кормят хорошо, не обижают. Но мне одиноко. Каждый раз перед сном мысли огибают эти чужие горы и долину. И упираются в Ханын-тайшу. Кто спел о нем Черную песню? Как перейдет он в Чистый мир без нее?

Кибар изменился. Не ест. Лежит. Горб его упал. Шерсть лезет клоками. Все дни я проводил подле него. Он молчит. Да — молчит.

Той ночью мне не спалось. Вдали прохаживался дозорный. Он ушел за шатер. Уши подсказали мне движение и шорох, я повернул голову. Меня схватили за мурундук. Сунули морковку... Да — морковку! Влекомый сладким запахом, я встал и пошел следом. Спасителем был тот солдат, что угостил меня однажды желтой кислятиной.

Впереди показался наш бивак. Вон черная спина Тире, рядом с ним Улан. Я услышал рев и припустил скорее, но потом остановился. Рев доносился сзади; солнце медленно вставало из-за гор, ветер не беспокоил травы. В дымке я разглядел как бежит за нами Кибар.

***

8 июля.

Бравые казаки наши сжалились над моим горем, через неделю, к счастью моему, подхватили где-то моего верблюда и привели его в Адрианополь! Был при нем нетронутый кларнет и мой роман, который я никогда не напишу.

***

Кибар болел несколько дней, но поправился. Он съел змею, да — змею. И вернул себе жизнь. Мы вместе спели с ним Черную песнь по Ханын-тайши.

После войны он остался на родине, подаренный местному крестьянину.

Распрощались мы и с молодым врачом. К концу похода кульки его выросли до пяти штук. Подглядел я в них слово и о себе: велик верблюд, да воду возят; мал сокол, да на голове носят[5]. Правильно он рассудил: нести поклажу для верблюда — честь великая. Лучше, чем сидеть на голове.

А мы отправились в Монголию. Страну степей, пустынь и верблюдов.

***

14 сентября.

Общие определения слов и самих предметов и понятий — дело почти неисполнимое и притом бесполезное. Оно тем мудрёнее, чем предмет проще, обиходнее. Передача и объяснение одного слова другим, а тем паче десятком других, конечно, вразумительнее всякого определения, а примеры ещё более поясняют дело[6]…

 

[1] Kibar (тур.) — добряк.

[2] Порода турецких боевых верблюдов.

[3] Посмотрите! Это наш тюлю! (тур.)

[4] Мурундук — гвоздь, продеваемый сквозь ноздри верблюда для управления и крепления узды.

[5] Фрагмент из словаря В. И. Даля.

[6] Дневниковые записи В. И. Даля.